Мария Северова никогда не думала, что однажды окажется в центре литературного скандала. Сидя в прохладной аудитории старого университетского корпуса, она рассеянно постукивала карандашом по краю стола, пока заведующая кафедрой зачитывала решение учёного совета.
— ...учитывая неоднозначную трактовку гендерных ролей в представленной диссертации, комиссия считает необходимым...
Мария невольно усмехнулась. Три года исследований, сотни прочитанных книг, бесконечные интервью с современными писательницами — и всё это теперь под угрозой из-за одной фразы: "Современная литература требует деконструкции традиционного бинарного восприятия гендера".
— Мария Андреевна, вы понимаете, что ваша работа может быть воспринята как... провокационная? — голос заведующей звучал почти сочувственно.
"Провокационная". Это слово преследовало её с самого начала карьеры. Когда она, молодой преподаватель литературы, впервые заговорила о необходимости пересмотреть канон, коллеги лишь снисходительно улыбались. "Девочка, — говорили они, — литература вне политики. Вне гендера. Есть просто хорошие и плохие тексты".
Но Мария знала: это не так.
— Представьте, что вы читаете книгу, — говорила она студентам на своём спецкурсе. — Вы не знаете имени автора. Не видели фотографию. Можете ли вы определить гендер писателя по тексту?
Аудитория оживлялась. Кто-то выкрикивал про "женскую прозу", другие возражали, завязывалась дискуссия.
— А теперь подумайте, — Мария делала паузу, — почему мы вообще задаёмся этим вопросом? Почему нас так волнует, кто написал текст — мужчина или женщина?
В тот день на её лекции присутствовала Елена Михайловна Васильева, известная писательница, чьи романы издавались под мужским псевдонимом.
— Знаете, — сказала она после занятий, — когда я начинала писать в девяностых, издатели прямо говорили: "Серьёзную прозу должен писать мужчина. Женщинам — любовные романы". И я стала Михаилом Васильевым. Двадцать лет писала под этим именем. А теперь... — она горько усмехнулась, — теперь критики говорят, что у меня "мужской взгляд на мир".
Мария погрузилась в исследования. Она изучала, как менялось восприятие женского авторства от Джейн Остин до Вирджинии Вулф, от сестёр Бронте до Симоны де Бовуар. Она анализировала современных авторов — Маргарет Этвуд, Чимаманду Нгози Адичи, Людмилу Петрушевскую.
В её кабинете появилась стена с цитатами. "Почему женщина должна писать иначе, чем мужчина?" — спрашивала Вирджиния Вулф. "Литература не имеет пола, она имеет талант", — утверждала Анна Ахматова.
Но реальность упрямо сопротивлялась этим утверждениям. Статистика говорила сама за себя: женщины-писательницы реже получали престижные премии, их книги реже включались в школьную программу, критики чаще использовали снисходительный тон в рецензиях на их произведения.
— Мне кажется, вы слишком увлеклись этой темой, — сказал ей однажды научный руководитель. — Зачем ворошить прошлое? Сейчас же всё изменилось. Женщины свободно публикуются...
— Правда? — Мария достала из папки несколько листов. — Вот результаты анализа крупнейших литературных премий за последние пять лет. Соотношение мужчин и женщин в жюри — семь к трём. Среди победителей — восемь к двум. А вот рецензии... Когда пишет мужчина, говорят о стиле, языке, философской глубине. Когда женщина — о "тонком психологизме", "душевности", "интуитивном понимании".
— Но может, это просто отражает реальные различия в письме?
— А может, это отражает наши предубеждения? — парировала Мария. — Мы же не говорим о "мужской прозе" Пелевина или Мураками. Почему тогда существует ярлык "женская проза"?
Её исследование росло, охватывая всё новые аспекты. Она изучала переводы и то, как гендерные маркеры меняются при переходе из одного языка в другой. Анализировала молодёжную литературу и то, как она формирует представления о гендерных ролях. Исследовала ЛГБТК+ литературу и её место в современном литературном процессе.
Постепенно вокруг неё сформировалось сообщество единомышленников. Студенты, молодые исследователи, писатели — все, кто чувствовал: пришло время говорить об этом открыто.
И вот теперь она сидела перед комиссией, слушая их сомнения и возражения.
— Ваша работа... неоднозначна, — говорила заведующая. — Мы понимаем важность темы, но, возможно, стоит смягчить некоторые формулировки?
Мария покачала головой:
— Знаете, когда Вирджиния Вулф писала "Своя комната", ей тоже советовали быть мягче. Когда Симона де Бовуар создавала "Второй пол" — тоже. Но иногда нужно называть вещи своими именами.
В аудитории повисла тишина.
— Литература меняется, — продолжила Мария. — Она становится более инклюзивной, более разнообразной. И наша задача как исследователей — не только фиксировать эти изменения, но и понимать их природу. Да, это может быть неудобно. Да, это может вызывать споры. Но разве не в этом суть научного поиска?
Через месяц её диссертация была защищена. С отличием.
А ещё через год в университете открылся новый спецкурс: "Гендерные исследования в современной литературе". И каждый семестр всё больше студентов приходило на эти занятия — не только чтобы изучать литературу, но и чтобы учиться видеть за текстами реальных людей, их опыт, их голоса.
Потому что в конце концов дело было не в том, кто пишет — мужчина или женщина. Дело было в том, чтобы каждый голос имел право быть услышанным. Чтобы каждая история могла быть рассказана. Без ярлыков. Без предубеждений. Просто история, которая ждёт своего читателя.
И может быть, думала Мария, глядя на полные аудитории своих лекций, именно в этом и заключается настоящая литературная революция.
Спустя пять лет исследование Марии Северовой стало основой для создания первого в стране центра гендерных исследований в литературе. Её методология анализа текстов была принята университетами в разных странах.
А на её рабочем столе по-прежнему лежала потрёпанная копия "Своей комнаты" Вирджинии Вулф. И каждый раз, открывая её, Мария улыбалась, встречая подчёркнутые когда-то строки:
"Книги следуют друг за другом, несмотря на наше полное невежество, и если мы не можем указать дорогу своим сыновьям, то это не причина, чтобы не пытаться; ведь нашим внукам она может оказаться яснее..."