Стоя в тамбуре подъезжающего к станции вагона, Токарев испытывал смешанные чувства. С одной стороны, странное волнение стискивало грудь тугим обручем, мешая нормально дышать. С другой – досада за спонтанное решение, принятое в приступе пьяного благодушия, царапала изнутри острыми коготками.
За покрытым изморозью окном проползло деревянное здание вокзала. Гипсовый Ильич, стыдливо прикрывший лысину снежной шапкой, простёр ладонь куда-то в направлении светлого будущего, которое так и не наступило. По безлюдному перрону змеилась позёмка. Токареву очень не хотелось выходить из протопленного вагона, но что-то менять было поздно. Тёть Лида, наверное, уже наготовила всякого – неудобно получится. И потом, он же обещал, а слово нужно держать, даже если оно вырвалось спьяну.
— Ну! — прикрикнула на него дородная проводница, оттесняя вглубь тамбура широкими бёдрами. — Чего, встал, как на выставке? Дай дверь открою!
— Да, пожалуйста, — обиженно пробормотал Токарев, послушно отступая.
Неприкрытая агрессия и грубость его неизменно обескураживали. Он, конечно, отвечал достойно и остроумно, но не вслух и не сразу. Нужные слова находились, когда момент уже был упущен, а обидчик зачастую пропадал из поля зрения.
— Давай, зааараза! — натужно просипела тётка, нервно дёргая примёрзшую дверь.
Сверху посыпались грязные сосульки. Холодный ветер радостно швырнул в тамбур колючую снежную крошку, заставив Токарева прикрыть лицо рукавом дублёнки.
— Чего замер? Особое приглашение нужно? — недовольно зыркнула на него проводница. — Выходи давай, пока весь вагон мне не заморозил!
— До свидания, — буркнул он, осторожно спускаясь по обледеневшим ступенькам.
— Скатертью… — окончание фразы заглушил стук захлопнувшейся двери.
Щурясь от надоедливых снежинок, мельтешащих перед лицом, Токарев поспешил в здание вокзала. Внутри было пусто и тепло. Отряхнувшись, он постучал ногами о пол, сбив с сапог прилипший снег и выудил из кармана сотовый. Ткнул пальцем иконку в списке недавних вызовов.
— Даня, — после пары гудков радостно донеслось из динамика. — Добрался?
— Здрасти, тёть Лид. Я на вокзале. Только приехал. У вас тут такси можно вызвать? А то пешком по такой метели идти….
— Всё есть, — затараторила тётка. — Слушай. Там, где-то рядом уазик жёлтый должен стоять. Это Степаныча – соседа нашего машина. Ты его, наверное, не помнишь уже. Он калымит иногда у вокзала. Я попросила тебя встретить. Только ты ему денег не давай. Я уже рассчиталась.
— Понял.
— Вот и хорошо. Жду.
Данил убрал телефон и, подняв ворот дублёнки, вышел на улицу. Снегопад усилился. Ледяной ветер обжигал лицо, норовил забраться под одежду и рассержено свистел, кусая уши за покрасневшие мочки. Прикрывшись ладонью от лезущих в глаза снежинок, Токарев осмотрелся. Белая пелена затрудняла обзор. Сквозь поднявшуюся метель невозможно было разглядеть хоть что-то на расстоянии больше трёх шагов. Держась поближе к зданию, он начал обходить его кругом. Казалось, ветер дул со всех сторон одновременно. Укрыться от вьюги не вышло даже позади вокзала. Спрятав нос в меховых отлётах воротника, Данил беспомощно крутился на месте. Никакой машины рядом обнаружить так и не удалось.
Чертыхнувшись, он уже решил вернуться в зал ожидания, когда откуда-то справа раздался протяжный гудок клаксона. Токарев метнулся на звук. Ноги разъезжались. Оскальзываясь, он нелепо взмахивал руками в попытках удержать равновесие. Ярко-жёлтая бочина автомобиля неожиданно возникла в беснующемся снежном крошеве всего в паре метров от потерявшего ориентир человека. Вздох облегчения непроизвольно сорвался с побелевших губ. Данил ухватился за ручку и рванул дверцу на себя.
— Во, метёт, йод-водород! — с нескрываемым восхищением проорал бородатый старик, сидящий за рулём. — Запрыгивай!
Токарев плюхнулся на сиденье, оббил снег с подошв и захлопнул дверь.
— Данила? — полуутвердительно поинтересовался дед.
— Ага.
— Вырос. Я ж тебя совсем сопляком помню. Скока уж прошло-то? Лет десять, поди?
— Двадцать. Двадцать один, если точно.
— Йооод-водород! — протянул дед удивлённо. — Вот же время летит!
Он сунул Токареву раскрытую ладонь.
— Ну, здоров, Данила Кириллович! С возвращением на родину, так сказать.
— Спасибо.
Токарев стянул зубами перчатку и ответил на приветствие. Рукопожатие старика оказалось на удивление крепким. Данил даже слегка поморщился, когда узловатые пальцы стиснули его руку.
— А ты меня, поди, уже и не помнишь? — хитро прищурился Степаныч. — Тебя же мальцом совсем увезли. Скока годков-то было, када уехали?
— Двенадцать. Да я вообще мало кого помню. Вот с тётей Лидой изредка созваниваюсь, а так….
Он неопределённо пожал плечами. Уши жарко пульсировали, то ли отходя от холода, то ли реагируя на возмущённый укол совести. С другой стороны, зачем чужому человеку знать о том, что с тёткой он поговорил первый раз за двадцать с лишним лет лишь пару дней назад?
— Ничё, вспомнишь, — усмехнулся старик, заводя мотор. — Меня Степанычем можешь звать. Все так зовут. Я родителей твоих хорошо знал. Дружили, так сказать. Жалко их, конечно. Ещё жить бы и жить, но такова селява.
— Эээ… — Токарев бросил встревоженный взгляд на лобовое стекло. — А мы прям сейчас поедем?
— Ну да. А чё?
— Так не видно же ничего. Пурга метёт. Может, подождать, пока распогодится немного?
— Боишься? — Степаныч изогнул бровь. — Не ссы, йод-водород! Я эту дорогу как свои пять пальцев... С закрытыми глазами, так сказать, могу проехать. Да и езды тут минут семь-восемь от силы. Доставлю в лучшем виде.
Чихнув, уазик тронулся с места. За окном вихрилась непроглядная белая завеса. Если бы Данила не подкидывало на ухабах, он мог подумать, что они не двигаются с места. Как старик ориентируется в этом снежном аду, для него было загадкой.
— Лида говорила, родители тяжело уходили, — нарушил повисшее молчание Степаныч. — Ничего, что я об этом?
— Ничего, — пожал Токарев плечами. — Три года почти прошло. Я уже смирился.
— Жопа, йод-водород. Все помирают рано или поздно, но чтоб сразу и отец, и мать, это да… Любили они друг дружку крепко, конечно. До конца вместе были. Пока смерть не разлучит, так сказать.
— Мама долго болела. Вообще, проблемы со здоровьем у неё почти сразу после переезда начались. То одно, то другое. Потом диагноз поставили. Она боролась как могла, но рак сильнее оказался. Отец следом. За месяц сгорел. Сердце не выдержало.
— Не приняла их чужбина, — вздохнул старик. — Зря уехали. Остались, глядишь, и пожили бы ещё.
Уазик затормозил.
— Прибыли, — объявил Степаныч. — Прям к подъезду тебя доставил.
Данил посмотрел на едва различимые сквозь пургу тёмные очертания пятиэтажки.
— Спасибо, — он потянулся к ручке. — Был рад встрече.
— Спасибо на хлеб не намажешь, — буркнул дед.
— Тётя Лида сказала, что уже рассчиталась.
— Мало ли что она сказала, — недовольно скривился Степаныч.
— Хорошо, — полез в карман Токарев. — Сколько?
— Ладно, — остановил его старик. — Должен будешь.
— У меня есть деньги, — вскинулся Данил. — Сколько надо?
— Потом сочтёмся.
— Как скажете. До свидания.
Открыв дверь, он спрыгнул на землю. Стопы провалились, проломив хрупкий наст. Высоко поднимая разом потяжелевшие ноги, Данил неуклюже потопал к подъезду. Позади натужно взревел двигатель – машина Степаныча резко сорвалась с места и растворилась в белой круговерти. Токарев поднялся на крыльцо, сбив налипший на сапоги снег о стену, потянул за дверную ручку.
В тусклом желтоватым свете мигающей лампочки Данил с возрастающим удивлением осмотрел подъезд. Казалось, за это время тот совсем не изменился. Будто не прошло двух десятков лет с тех пор, как его обшарпанная дверь в последний раз захлопнулась за спиной двенадцатилетнего Даньки. Облупившаяся краска на стенах, потрескавшиеся скособоченные поручни перил и запах сырости из подвала – всё было именно таким, как он запомнил. Поднявшись на один пролёт, Токарев замер перед открытыми ячейками почтовых ящиков. Коснулся пальцами корявой надписи, выцарапанной на грязной извести: «Светка коза». Как же ему тогда влетело! Единственный раз в жизни мать подняла на него руку. «Никогда! — кричала она, охаживая ревущего Даньку, сорванным с ноги тапком. — Слышишь? Никогда не называй так людей!. Казалось, её не столько волновал сам факт порчи общедомового имущества, сколько содержание написанной фразы. Токарев запомнил урок хорошо и больше никогда не применял это слово в качестве ругательства.
Неужели за всё время в подъезде ни разу не делали ремонт? Видимо, совсем умирает посёлок. Никому ничего не надо. Он поднялся на второй этаж и нажал на кнопку звонка.
— Какой взрослый стал! — тётка обхватила его за плечи и обслюнявила щёку мокрым поцелуем. — Раздевайся. Проходи.
Токарев её почти не помнил. Усталая женщина, сильно похожая на его мать. Чуть полнее, чуть ниже, однако семейное сходство было заметно сразу.
— Застыл, поди? — суетилась тётя Лида. — Сейчас супчика горячего покушаем. Я разогрела как раз.
— Да я ж на машине. Не успел замёрзнуть, но от супа не откажусь.
— Вот и хорошо. Руки в ванной мой и проходи на кухню.
Данил чувствовал себя неловко. Он вообще не очень понимал, зачем приехал. Как будто помутнение какое-то нашло. Ведь жил же себе относительно спокойно, безо всяких дальних родственников столько лет.
В ванной пахло дешёвым хвойным освежителем. «Как будто под ёлкой нагадили», — вспомнилась ему баянистая шутка. Его всегда раздражали совмещённые санузлы в квартирах. Токарев, мысленно матерясь, протиснулся между унитазом и старой стиральной машинкой к раковине. Тщательно вымыл руки, ополоснул лицо пахнущей хлоркой водой и, глядя в зеркало, слегка взлохматил примятую шапкой огненно-медную шевелюру.
Рыжие волосы достались ему от матери. В её роду часто встречалась эта особенность. Тётя Лида тоже не была исключением. Однако, в отличие от старшей сестры, перед яркими густыми кудрями которой спасовала даже химиотерапия, волосы тётки выглядели тусклыми и безжизненными. Да и сама она, несмотря на то что была младше матери на пять лет, показалась Данилу почти старухой. Нездоровая дряблая кожа, мешки под глазами, а самое главное – запах. Он давно заметил, что по достижении определённого возраста многие люди начинают пахнуть по-другому. Этот специфический аромат, витающий в квартире, он почувствовал, как только переступил порог. Запах старости, казалось, въелся в стены, пропитал мебель, ковры, одежду.
Токарев понюхал снятое с пожелтевшего пластмассового крючка полотенце и непроизвольно поморщился. Так и есть – от ткани исходил затхлый, кисло-сладкий, неприятный душок. Обречённо вздохнув, он брезгливо вытер руки, промокнул лицо и толкнул давно не крашеную дверь.
— Садись к столу, — тётка кивнула на массивный деревянный табурет. — Не рябчики с ананасами, конечно, но чем богаты….
— Да я не приучен к изыскам, — немного смутился гость.
— Ну вот и хорошо. Суп наваристый получился. Аккуратней, не обожгись.
Токарев зачерпнул горячую жижу, подул на ложку и, сложив губы трубочкой, втянул густой бульон.
— Ммм… — зажмурился он от удовольствия. — Вкуснотища.
— Кушай на здоровье. Хлеб бери. Завтра что-нибудь праздничное сготовлю. Старый Новый год отметим.
Данил ел не спеша. Он чувствовал некоторое облегчение от того, что рот занят – не нужно выдумывать темы для разговора. Поговорить, несомненно, придётся, но небольшая отсрочка пришлась сейчас очень кстати. О чём разговаривать с этой малознакомой женщиной, он представлял весьма смутно.
— Спасибо, тёть Лид, — наконец, отодвинул он опустевшую тарелку. — Очень вкусно.
— Добавки подлить?
— Не, спасибо, — ещё раз поблагодарил Токарев. — Наелся.
— Тогда чай будем пить, — улыбнулась хозяйка, убирая тарелки в раковину. — У меня свой. На травках. Пирожки с вареньем малиновым испекла ещё. Любишь?
— Конечно, — кивнул Данил. — Очень люблю.
— Слушай, — тётка резко обернулась и пристально посмотрела на него. — Ты не обижаешься?
— За что?
Сердце замерло. Вот он – неприятный разговор, которого Токарев так надеялся избежать.
— Я правда не могла приехать, — виновато отводя глаза, прошептала она. — Думаешь, не приехала бы родную сестру хоронить, кабы силы были?
— Да я всё понимаю, — пробормотал Данил, сглотнув подкативший к горлу ком. — Не на что обижаться.
— Я и так чуть ходила, а как узнала про Лилю, так совсем поплохело. Почитай, три месяца лежмя лежала. Сил не было. Думала, тоже преставлюсь. Отошла опосля немного, только к тому времени и Кирилла уже не стало. Получается, что и его схоронить не успела. Только мы теперь остались из всей родни. Да и мне, видать, недолго небо коптить, хоть поговорим напоследок.
Данил молчал. Что тут скажешь? Он и правда не держал зла на тётку. Иногда обстоятельства сильнее желаний людей. Да и глупо обижаться на человека, факт существования которого на долгие годы вылетел из головы. Странно, но даже во время похорон он не вспомнил, что у матери где-то есть сестра. Как отрезало. Тем сильнее было его удивление, когда женщина, звонившая с незнакомого номера, представилась родной тётей. Интересно, откуда она раздобыла его контакт? Опять же, как узнала о смерти родителей? Видимо, какую-то связь они всё-таки держали. Если так, то почему никогда не упоминали о тёте Лиде при нём? Вопросы в голове наползали друг на друга, мешая сосредоточиться на диалоге. Однако, несмотря на распирающее изнутри любопытство, он всё же решил действовать более тактично. Времени предостаточно. Отпуск он совместил с новогодними праздниками. Планов особо не было, поэтому вполне можно позволить себе задержаться тут на недельку.
Хозяйка наполнила кружки ароматным чаем. Густой хвойный запах поплыл по кухне. Токарев с удовлетворением отметил, что больше не ощущает неприятный душок старости, витающий в квартире – похоже, привык.
— Бери пирожки, — тётка сняла салфетку с широкого блюда. — Семейный рецепт. Бабушка твоя научила. Мамка пекла такие?
Данил надкусил нежную румяную корочку – воздушное тесто буквально таяло во рту. Какие-то отголоски детских воспоминаний зашевелились в памяти.
— Нет, — помотал он головой. — Мама редко нас выпечкой баловала. Очень вкусно, тёть Лид.
— Странно. Готовила она всегда лучше меня. Да и вообще….
Тётка осеклась, словно чуть не сболтнула лишнего.
— Как добрался-то? — перевела она резко разговор на нейтральную тему. — Умаялся, поди?
— Есть немножко, — шумно сёрбая чай, кивнул Данил.
— Так я тебе постелю сейчас, — отставив полупустую кружку, спохватилась хозяйка. — Отдохнёшь с дороги. Сил наберёшься.
Она тяжело поднялась с табурета, опираясь о столешницу. Остановила взмахом руки подскочившего было помочь племянника.
— Сиди-сиди, справлюсь. Чай не совсем немощная ещё. В зале тебе постелю, там диван широкий, мягкий, как перина. А ты допивай пока, не спеша.
Шаркая подошвами засаленных рваных тапочек, тётка вышла из кухни. Данил потянулся за вторым пирожком. Внезапно из гостиной донёсся грохот. Подскочив от неожиданности, он чуть не выронил кружку.
— Тёть Лид? — настороженно крикнул Токарев. — С вами всё в порядке?
Тишина.
Этого только не хватало. Данила бросился в зал. Тётка лежала на полу с открытыми глазами, широко раскинув руки, и тихонько стонала. У ног валялся упавший табурет. Токарев бухнулся перед ней на колени.
— Тёть Лида, вы как? Сильно ударились? Кости целы? Скорую вызвать?
— Не нужно скорую, — женщина коснулась затылка и тут же отдернула руку, поморщившись. — Помоги подняться.
— Ща.
Он поднял её с пола и, кряхтя, перетащил на диван. Весила тётка немало, благо нести далеко не пришлось.
— Что случилось? — поинтересовался Данила озабоченно.
— Голова закружилась. У меня бывает такое в последнее время. Полезла за свежим бельём на антресоль, в глазах потемнело, ноги подкосились. Очнулась уже внизу.
— Руками-ногами подвигайте. Переломов нет? Не тошнит?
Она послушно пошевелила конечностями.
— Вроде цела. Напугала, поди тебя?
— Есть немного, — согласился Данил.
— Неудобно-то как получилось, — запричитала тётка. — Ох… Не так я планировала встретить племянника. Ворона старая….
— Ну что вы, тёть Лида! Главное, чтоб без последствий обошлось.
— Ты это… Знаешь чего? Ложись на мою кровать, а меня тут тогда оставь. До утра отойду. Только бельё чистое возьми. Там наверху комплект есть новый, в упаковке ещё. Сам застелешь?
— Конечно. Отдыхайте. Если что-то нужно будет, зовите. Не стесняйтесь.
— Ладно, — она крепко сжала его руку. — Хороший ты парень, Даня. Правильно родители тебя воспитали.
— Да обычный, — Токарев смущённо пожал плечами. — Как все.
— Не как все, — качнула тётка головой. — Совсем не как все. Род у нас особенный. Лиля не рассказывала?
— Нет. Не помню ничего такого. Она вообще мало о прошлом говорила. Как будто забыть хотела. Может, вы мне расскажите?
— Обязательно расскажу. Только не сегодня. В голове шумит немного, всё путается.
Тётя Лида пристально посмотрела ему в глаза, словно пытаясь прочесть мысли.
— Ты сам-то помнишь что-нибудь из детства?
— Очень мало. Урывками.
— Это ничего. Вспомнишь со временем. На завтра погоду обещали хорошую, погуляешь. Осмотришься.
— Да, надо будет пройтись. Я вот, кстати, надпись в подъезде увидел, сразу картинка из прошлого всплыла перед глазами.
— Вот, уже что-то, — загадочно улыбнулась она. — Вернём мы тебе память. Не переживай.
— Надеюсь, — Токарев осторожно высвободил руку и поднялся. — Пойду я тогда стелиться. Отдыхайте, тёть Лида.
Он потёр тыльную сторону ладони. Кожа в том месте, где её касалась тётка, слегка онемела.
Идёт коза рогатая (2/3)