Из воспоминаний Александра Васильевича Экземплярского
В последних числах февраля 1855 года, вечером, в необычное время, звон в большой соборной колокол поднял на ноги всех жителей маленького городка Меленки. Густые толпы горожан спешили к собору; отдельные личности, перебегая от толпы к толпе, осведомлялись у знакомых и незнакомых, что бы это значило: "Победа? Благодарственный молебен? Или француз и англичанка двинулись из Севастополя на Москву?".
Предположениям и догадкам не было конца. Однако, монотонный, с большими паузами звон, говорил не о победе, не о благодарственном молебне, а о чем-то ином. Оказалось, что этот монотонный звон собирал жителей города на панихиду по усопшем императоре.
Много было толков о том, что будет далее, что будет с новым царствованием. Смерть императора Николая Павловича, как и саму севастопольскую кампанию, находили теперь событиями не неожиданными, а предвозвещенными еще до начала войны (1852) необыкновенным небесным явлением (здесь метеор с красно-синим отблеском), которое местные художники воспроизвели на бумаге, и эти картинки начали ходить по рукам горожан.
На картинках, сколько помнится, изображались в центре стоявший крест; на левой стороне его перпендикулярно извивалась змея с открытой пастью, из которой высовывалось жало по направлению к кресту; по правую сторону креста скрижали, а внизу нечто вроде луны; рога луны касались хвоста змеи и нижней части скрижалей; в полукруге, помещалась большая звезда.
Это-то небесное явление теперь стали считать предзнаменованием совершающихся событий и бедствий, разразившихся над Россией.
Но вот прошла весна, наступило лето. В Меленки пригнали довольно многочисленную партию пленных французов и расквартировали по домам обывателей так же, как в то время расквартировывали солдат.
Унтер-офицер шел во главе партии со списком обывателей в одной руке и с мелом в другой; по списку он писал мелом на воротах того или другого обывательского дома громадную цифру 1, 2, 3 или 4, и из партии отделяется соответственное число людей, которым обыватель должен дать угол и стол.
Большую часть дня французы проводили в своих квартирах и, как будто сговорившись, сидя дома, все проделывали одно и то же: смотришь, сидит француз у окна; перед ним лежит небольшой, круглый белый, хлебец, который он режет большим складным ножом на мелкие кусочки, и эти последние, при посредстве того же ножа, отправляет в рот и медленно жует.
Отношение жителей города к пленным французам были самые мирные, благодушные; не говоря уже о местных аристократках (а таковые были и в нашем маленьком городке), даже простой народ относился к ним с сожалением, как к пленным, которым долго ли, коротко ли, суждено жить вдали от родины.
Вообще все, от старого до малого, относились к французам, не как к врагам России, а скорее как к несчастным жертвам войны.
В частности, для малых ребят, пребывание в городе французов было настоящим праздником: нельзя было появиться французу на улице, как его окружает босоногая команда: одни щупают и рассматривают синюю шинель, другие теребят невиданную дотоле формы солдатскую фуражку (кепи), третьи под самый нос суют французу кисти незрелой рябины, приговаривая: "А ну-ка, мусью, попробуй нашего винограда, он сладкий, очень сладкий, лучше вашего... ну, попробуй!".
Затем начинаются игры, в которых француз становился одним из главных действующих лиц. Объяснения, при этом, делались с одной стороны по-русски, с другой по-французски; однако это ни той, ни другой стороне не мешало понимать друг друга.
Но вскоре, эти мирные отношения, нарушились самым неожиданным образом, и прежние приятели обратились в самых злейших, остервенившихся друг против друга врагов.
В один прекрасный вечер два француза, чересчур хлебнув русского напитка, пошли за город погулять; на окраине города им пришлось идти вдоль реки, в которой купались маленькие девочки; эти последние, завидев французов, выскочили на берег и, припрыгивая, начали кричать им: "нехристи, нехристи, нехристи!".
Само собой разумеется, что французы не знали, что значит "нехристь", они только могли понять, что их дразнят, и вот один из подпивших приятелей, выхватив из кармана складной нож, побежал с ним, к девочкам, которые, однако, заблаговременно успели перебраться на другую сторону мелководной реки.
В это время проходил мимо один купеческий сын, малый атлетического телосложения, которому ничего не стоило бы связать обоих французов, но он немного "поделикатничал" с пленными и жестоко поплатился за свою деликатность.
- Эй, мусью! - сказал он, подошедши к французу: - разве можно с ножом бросаться на детей?
Француз, как видно, был в разгоряченном состоянии духа, а потому вместо ответа пырнул купеческого сына ножом, около плеча, где и застрял его нож; так с этим ножом купец и бежал в город, а через два или три дня умер от большой потери крови.
Только что описанную сцену издали заметил шедший с косой мещанин; он поспешил к месту происшествия, схватил за ворот француза, так жестоко расправившегося с купеческим сыном, и потащил его в полицию, а другому французу, порывавшемуся освободить своего товарища, потрясая косой в воздухе, заметил: "Эй, мусью, не трожь! А то так хвачу вот энтой штукой, что и душонка твоя поганая вылетит вон".
Француз, делать нечего, поплелся за своим товарищем.
До полиции им пришлось идти улицами, в которых расквартированы были пленные французы; эти последние повыбежали из своих квартир с целью освободить своего товарища, а горожане выбегали на защиту мещанина. В короткое время весь город узнал о происшествии: и русские и французы толпами бежали на одну из больших улиц, неподалеку от обширной базарной площади, на окраине которой находилось полицейское управление.
Вскоре толпы выбрались из улицы на площадь и тут-то началась всеобщая свалка.
Били друг друга чем попало: кнут, веревка, камень, кулак, дубина все нашло свое приложение. Помню, как наш сосед-сапожник, выбежав на двор, схватил длинную толстую березовую жердь, обстрогал один конец ее, чтобы удобнее было держать в руках, и со словами: "когда-то нас еще пошлют под Свистополь-то (Севастополь), а теперь под руками... Вот мы им погладим бока-то!", - выбежал на улицу и пошел крестить своей дубиной направо и налево (меленковское ополчение дошло только до Киева, и из-за перемирия вернулось обратно).
Те французы, на которых удачно падали удары сапожника, валились на землю и корчились в судорогах. А один торговец калачами, пробираясь на площадь базарными калачными рядами, выхватил из крыши одной низенькой лавки тесину, и как эта тесина была вырвана с гвоздями, так с этими гвоздями и пошла ходить тесина по французским спинам!
Вообще возбуждение до того было сильно, что даже 10-15-летние мальчишки пришли, по примеру своих отцов, в неописанный азарт: эти "санкюлоты", недавние друзья, прижимали где-нибудь к стенке одинокого бедного французика и накидывались на него с неописанным остервенением: одни вцеплялись в ноги, другие в руки, вырывали из рук француза нож, получали раны, кровь лилась в изобилии, но на это не обращалось никакого внимания.
Страсти разнуздались, и городским властям весьма трудно было водворить порядок. В конце концов, на площадь вытребовали инвалидную команду, и только при ее помощи удалось оттеснить от французов разъярённых горожан. Французов затем построили в две шеренги, под охраной той же инвалидной команды, и так держали до тех пор, пока толпы горожан не разошлись по домам своим.
Говорили тогда, что как только, при помощи инвалидной команды, водворился некоторый порядок, к губернатору послан был нарочный с донесением о происшествии в Меленках, который в ту же ночь возвратился "с резолюцией". Наутро в городе не было уже ни одного француза: сколько помнится, пленных перевели в соседний Муром.
В городе распространился слух, будто уходя, французы грозили спалить весь город.
Не прошло, кажется, и месяца со дня выхода французов из Меленок, как у Муромской заставы нашли письмо, в котором неизвестные личности, обращаясь к городским властям, требовали от них несколько тысяч рублей, которые долженствовали быть сложенными в условном месте; в случае же неисполнения этого требования они грозили спалить весь город.
Пожары продолжались изо дня в день в течение недель шести. Во все это время, по собственной инициативе горожан, каждую ночь от каждого дома наряжался караульный; всю ночь слышны были выкрикивания караульных: "слу-у-ша-а-ай", "посматрива-а-ай". Несмотря, однако, ни на слушанье, ни на посматриванье, пожары продолжались и по преимуществу днем, иногда зараз в разных концах города.
В это время самые видные служебные места в городе, начиная с городничего, занимали поляки; нижние полицейские чины, городовые, которые назывались тогда "десятскими" были также из польских евреев.
Эта полиция положительно бездействовала; поневоле в душу каждого обывателя закрадывалось подозрение относительно поведения полиции и пожарной команды: последняя являлась на пожары или тогда, когда горожане тушили огонь своими средствами, или тогда, когда уже поздно было помочь беде; кроме того, рукава пожарных труб часто оказывались подрезанными, так что вода выходила из них раньше, чем достигала конца рукава.
В нескольких шагах от полицейского управления, где был и пожарный двор, в продолжение десятка или более дней ежедневно поджигали дом одного купца, несмотря на денный и ночной караулы, но огонь постоянно тушили в самом начале, до приезда пожарной команды, благодаря караулу. Но каким образом могли поджигать дом, который со всех сторон окружен был караульными?
Это удивительное явление всякий объяснял по-своему: говорили, что "поджигатели составляют какую-то мазь, которой можно, незаметно даже для сотни глаз, помазать какое угодно здание, и это здание, когда мазь нагрета будет солнцем, непременно загорится"; многие говорили, что "пожар напущают по воздуху", - видели, как однажды по воздуху летел шарик, который упал на двор вышеупомянутого купца, и тотчас двор загорелся.
Этот купец вышел, наконец, из терпенья и, между тем как двор его горел, а пожарная команда долго не являлась, с громадной толпой горожан пришел к дому городничего и с угрозами требовал, чтобы скорее ехала к его дому пожарная команда.
Высокий, красивый, седой и крепкий старик, городничий вышел на широкое каменное крыльцо и грубо приказал толпе "убираться", обзывая пришедших "бородачами, козлиными бородами" и т. п. Разъяренная толпа стащила городничего с крыльца, сбила его с ног и начала бить и топтать ногами; порешили даже тащить его к горевшему дому и бросить в огонь.
Однако каким-то чудом городничий спасся. Пожары, как сказано, продолжались месяца полтора изо дня в день. К концу этого периода, как городничего, так и многих полицейских служителей переменили, и после принятых энергических мер, пожары прекратились.
Вскоре погорельцы начали обзаводиться домиками, благодаря громадной помощи какого-то московского богача, помнится, - Рахманова.