Роман "Для кого встает солнце". Продолжение. Главы 32-33

Глава 32

Сухие ветви

Князь Олег выполнил своё обещание. Ведомые им евреи вышли к Черниговщине, и многие осели на ней в местах, определённых им. Но часть беловежцев, не желая расставаться с привычной им городской жизнью, вознамерилась искать счастья в Киеве.

– Пойдём туда! – решили они. – По слухам, велик стольный град, и там найдём применение ремёслам нашим, уповая на помощь общины, что давно вошла в силу в Киеве!

Путь предстоял неблизкий и затратный, и средств всем недоставало, но тут неожиданно пришла помощь.

Когда Натан оставил спасённых им людей на попечении князя, то сразу же поспешил в Вырьев. Сердце его давно уже тревожно билось при мыслях об оставленной Анфисе, и он то и дело погонял коня, стремясь быстрее увидеться с любимой женой. С каждым днём тревога его росла, но он гнал её, стараясь думать о другом, и наконец, остановив заполошенного скакуна на пригорке, увидел пред собой стены Вырьева. Дома его ждала беда. На второй же день по отъезде его нашли мёртвыми жену его и прислугу, и не осталось даже монеты в пустой хорумине, чтобы похоронить их. Тогда собрались соседи, жертвуя своё на отпевание попам, и теперь лежит Анфиса его на погосте и не встретит уже никогда у порога, не согреет улыбкой, не молвит ласкового слова, не приложит голову его к животу своему, давая слушать, как бьётся второе сердце... Долго горевал Натан, бродя по опустевшей хорумине, но на третий день, не в силах больше оставаться в стенах этих, продал весь товар свой, и склады, и всё, что оставалось у него, и вознамерился уже мчаться в Киев, желая отыскать Соломона, взглянуть в глаза его… Но тут достигли его вести о тех беловежцах, что направились в столицу Руси, и поспешил он к ним. Натан настиг соплеменников своих у Вышгорода и, видя плачевное положение их, объявил:

– Раздам каждой семье из состояния своего столько, чтобы хватило на постройку или покупку жилья. Тогда, обеспеченные, не будете вы зависеть от воли тех, кто толкает вас на путь лжи!

Сказав это, он раздал почти всё состояние своё, оставив себе лишь малое, и крикнул кучеру, стараясь скорее оставить тех облагодетельствованных, что во весь голос восхваляли его:

– Трогай скорей, и поспешим в Киев, пока стража не закрыла ворота на ночь!

Они успели затемно, и Натан остановился на постоялом дворе, совершенно не чувствуя усталости от долгого пути. Он совсем без аппетита поел и лёг на кровать, уставив открытые глаза в потолок. Снова перед взором его предстал образ Анфисы, дворовой челяди и полные гнева глаза дяди... Сейчас более чем когда-нибудь желал Натан встречи с ним и, твёрдо вознамерившись отыскать Соломона завтра, наконец заснул.

Утро выдалось сухим и солнечным. Киев бурлил своей жизнью: во все стороны спешил честной люд, тут и там слышались гусли, шумели скоморохи и зазывалы товара. В стороне от площади стало заметно тише, но движение по улицам почти не уменьшилось. С озабоченными лицами сновали подмастерья, важно вышагивали ремесленники и, рассекая встречные группы прохожих, неторопливо шествовали бояре.

Натан скоро вышел к Жидовинской части города и, к удовольствию своему, застал Соломона в его тереме. Увидев племянника, тот не спешил с объятиями, да юноша и не ждал их. Хозяин сухо пригласил к столу и приказал подать яства, но гость его так и не притронулся к ним.

- Скажи, дядя, ты знал о замышляемом убийстве жены моей? – спросил Натан и, не сводя взгляда с посуровевших глаз Соломона, предположил большее: – Или сам виновен в смерти её?

Его родственник молчал, но глаз так и не отвёл. Даже тени раскаяния не увидел в них бедный юноша, только вызов и укор нашёл он.

– Что же, ты никогда не врал мне, дядя! – заметил Натан, поднимаясь. – Не соврал и в этот раз, молчанием подтвердив слова мои!

– Куда ты теперь? – только и спросил Соломон, совсем не скрывая неприязнь свою. – Предав меня в Белой Веже, закрыл ты пред собой двери домов влиятельных, и нет теперь тебе пути ни в торговлю, ни в рост денег, ни к другим выгодам, что сулит покровительство наше!

– Значит, быть по сему! – отвечал его племянник равнодушно. – Останусь теперь с беловежцами или с другим народом – то не важно, лишь бы быть нужным людям!

– Похоже, что возненавидел ты народ матери своей, к которому относишься и сам! – вскричал вдруг Соломон, не желая сдерживать прорывавшийся наружу гнев. – Что плохого в том, что именно мы процветаем, стяжая богатство и настоящую власть? В чём вина наша? Что преуспели в том, что не удалось другим?

– Не говори за всех, дядя! – спокойно возразил юноша. – Не все...

Но Соломон, распалясь, уже не слышал его.

– Да, приходится нам быть жестокими, устраняя врагов и тех, кто способен встать на пути нашем к Господу! – вскричал он, перебивая. – И будь на нашем месте другие, ровно так же обходились бы с народами соседними. Взяв силу, разнесли бы окрест мифы об исключительности своей и взяли бы власть над миром, загнав нас, как и иных, под пяту свою! Пойми же наконец, Натан, так устроена жизнь: не мы сегодня, так завтра они!

– Мы говорили уже об этом, дядя! – произнёс юноша и вышел, оставив Соломона наедине с мыслями, терзающими душу.

Открылась дверь, и в комнату вошёл Самуил. Тяжело ступая, он прошёл к столу и взмахнул рукой, давая знак своему помощнику не вставать.

– Поговорили? – усмехнулся он, усевшись на стул. – Что будешь делать теперь?

Соломон понял, к чему клонит его начальник, и отвёл глаза.

– Молод Натан ещё, глуп! – сказал он. – Через год-два, поближе узнав жизнь, поумнеет…

– Некогда нам ждать и месяца! – прервал старик сурово. – Уж очень много знает твой племянник о нас, делах и планах наших! Ведь не хочешь же ты получить другого Исайю!

Его помощник молчал, не в силах возразить что-либо, и Самуил продолжил:

– Тут ещё беловежцы, спасённые племянником твоим, завтра уже войдут в Киев в надежде осесть здесь навечно. Нужны ли нам отбившиеся от рук наших люди, способные отвратить от влияния Венеции и остальных?

– Я довершу то, что не удалось мне в Белой Веже! – с жаром заверил Соломон. – Сейчас же встречусь с Путятой и руками его устрою отступникам то, что испытали на себе ашкеназы Германии!

– Конечно устроишь, мой верный Соломон! – произнёс начальник. – Ведь другой возможности не будет уж у тебя! Признаться, после неудачи с Вежой не должен был я оставлять тебя в должности сей, но, памятуя о прежних заслугах твоих, решил позволить тебе довершить самому то, что не смог ты сделать в степи!

– Завтра же земля киевская запылает под ногами нищеты этой, и ещё раз убедятся евреи, каково пренебречь заветами наставников своих! Никто больше не станет мнить гоев товарищами себе, и будут ловить каждое слово наше, как было и прежде!

– Узнаю мудрого и всемогущего ученика своего, каким знавал тебя всегда! – произнёс Самуил, излучая благодушие. – Никогда не сомневался в похвальной преданности твоей делу нашему. Но завтра, когда войдут беловежцы в Киев, ни один волос не должен упасть с головы их, пока не лишится жизни Натан!

Последние слова Самуил выговаривал, не сводя посуровевшего взгляда с подчинённого своего, и Соломон, уже уверовавший, что вопрос по его племяннику исчерпан, растерянно опустил голову. Его начальник молчал, ожидая, и подавленный Соломон вынужден был заверить:

– Сделаю всё, что требуешь ты!

Не прошло и часа, как он был уже в хоромах святополковского воеводы. При виде венецианца Путята весь расплылся в безмерном радушии и принялся было расточать слова приветствия, но Соломон не стал выслушивать их:

– Недосуг мне терять время на пустую болтовню! – сказал он. – Гони слуг и не утруждайся в хлебосольстве своём.

Когда они остались вдвоём, Соломон рассказал об ожидаемом прибытии в Киев беженцев из Белой Вежи и каких действий ждут от него, Путяты, представители могущественной Венеции. Когда проговорены уже были все детали плана, высокий гость, скрепя сердце, изложил последнее требование Самуила.

– Ты видел племянника моего, Натана… – произнёс он осипшим голосом. – Так вот, сигналом к общей бойне тех евреев должно послужить убийство его.

Ошарашенный воевода не верил своим ушам.

– Убить твоего племянника?! – протянул он недоверчиво, заподозрив в одном только предложении подвох. – Как можно, господин мой, поднять нам руку на...

– Сказано – убить! – с остервенением повторил приказ венецианец. – Ужель затем мы терпим долги твои, чтобы выслушивать рассуждения пустые! Завтра выйдет Натан к площади, встречая спасённых им беловежцев, там и взбаламутишь народ на них. А когда поднимется шум с суматохой, первым и лишите жизни его!

– Так ведь видел я его всего дважды, и то мельком! – всё ещё сомневался Путята в том, что убийство такого еврея сойдёт ему с рук. – Дай знак мне и людям моим, указав на него!

– Будь по-твоему! – согласился Соломон. – Прощаясь с ним, обниму, прижав к груди своей. Когда же скроюсь из виду, так начинайте и вы.

Как и докладывали Самуилу, следующим утром в Киев вошли беловежцы. Поражённые красотами и величием города, они восхищённо глазели на золотые купола церквей и общественных зданий, высившиеся по обеим сторонам улиц терема, на роскошные одежды горожан и изобилие товара, выставленного на продажу.

– Неужели здесь посчастливится жить нам и детям нашим! – говорили они друг другу. – Осядем в Киеве и сольёмся с людьми, что так счастливо живут здесь!

Конечно же, Натан не удержался от того, чтобы не выйти приветствовать их. За день пребывания своего в Киеве успел он уже договориться о доставке брёвен по сходной цене и мастерах, готовых сложить терема, о местах под них и многом другом, без чего не обойтись новосёлам. Рыночная площадь, как обычно, была полна народа, вдалеке поблёскивали шлемы пеших и конных дружинников, а у самого края её цокала копытами о мостовую сопровождающая Путяту полусотня.

«Чего это он пожаловал с целым отрядом?» – подумал Натан, но, вспомнив расположение Великого князя Святополка к ростовщикам иудеям, решил, что тот послал своего воеводу затем, чтобы лишний раз выразить почтение к их народу. «Наверное, так даже лучше! – размышлял юноша. – Обласканные воеводой, легче устроятся эти беженцы, не испытывая никаких бед!» Он прошёл уже несколько шагов навстречу беловежцам, когда на пути его встал Соломон.

– Не обмануло меня сердце! – воскликнул он. – Чуял я, что повстречаю тебя здесь!

Его племянник замер с выражением досады на лице и не собирался говорить ни слова.

– Не ждал я, что сменишь ты гнев свой на милость, – продолжил Соломон, – но сейчас не к чувствам взываю, но к разуму. Пройдёт время, и никто из беловежцев не вспомнит тебя, а случись оказаться тебе в беде, не подадут и руки! Однажды оступившись, посмотри под ноги – вдруг стоишь на льду, и весь путь твой устлан им! Сейчас, отринув чувства свои, дай руку тому, кто единственный заботится о тебе, и пойдём прочь, оставив прошлые ошибки свои за спиной!

- И так оставил я их, – вымолвил Натан, – и теперь, слушая сердце своё, спешу творить добро. Не стой на пути моём, дядя, ибо теперь другой человек пред тобой!

Некоторое время оба молчали, не находя больше слов. Многое, очень многое хотел поведать своему племяннику Соломон в эту минуту, но не стал бы слушать его юноша, и, понимая беспомощность свою, он впервые в жизни едва не плакал от досады.

– Ты сам выбрал этот путь! – сказал он дрогнувшим голосом. – Теперь мне предстоит дальняя дорога, а тебе суждено остаться здесь. Позволь же обнять тебя на прощанье и не держи зла на меня!

Он распахнул объятия, и юноша, поддавшись порыву его, тоже протянул руки. Они обнялись, и Соломон, отведя затуманенные глаза, зашагал прочь. Он слышал, как за спиной его кто-то прокричал зычным голосом:

– Гляди-ка, сколько ещё жидов в Киеве прибыло! Разве мало нам тех, что сидят уж на шее нашей!

И не успел ещё стихнуть голос, как его заглушили крики других.

– Сколько будем терпеть засилье иудейское, братья?! Ужель перевелись среди правоверных мужи, способные постоять за себя?!

И вот, перекрывая шум, прозвучал звонкий, далеко разносящийся голос:

– Бей жидов, спасай Святую Русь!

В сердце похолодело, и Соломон понял, что именно сейчас, в этот миг, лишится он племянника своего. Что он, этот глупый юноша, никогда уж не досадит ему, как и не воззрит полные доверия глаза, никто уж не назовёт его дядей и не останется у него родной крови на всём белом свете… «Остановить весь этот кошмар, опередить Путяту и утащить этого упрямого мальчишку силой!» – пронеслась мысль, и мужчина повернулся, готовый бежать Натану на помощь, но что-то тяжёлое обрушилось на его затылок, и свет померк в глазах его.

– Прав оказался Самуил! – изрёк коренастый мужик с короткой, но густой бородой, пряча кистень за пазуху. – Взыграла всё ж кровь у Соломона, едва не пошёл поперёк воле его!

– Не сильно приложил ты его, Балбош? – спросил второй, рассматривая лежащего у ног венецианца. – Поди, снимет нам голову Самуил за него!

– Не впервой оглушать! – заверил напарник. – Скоро очухается! Чего вылупил очи, словно филин, хватай его скорей да потащили, пока не пошла здесь заваруха!

А события на площади уже развивались стремительно. Возмущённые горожане толпой надвинулись на опешивших от такого приёма гостей, готовые излить на них всю злость за многие беды, что доставили им еврейские ростовщики и купцы, державшие в своих руках торговлю рабами. Несмотря на накал страстей, всё ещё могло окончиться лишь избиением и банальным грабежом, но совсем не такое действо задумывалось зачинщиками бунта. Требовалась первая кровь, и выбранный на заклание уже бился в руках двух здоровенных полян. Уже спешил к нему, прорезая мятущуюся толпу, с ножом в руке убийца, но опередили его, не дали всадить железо в живую плоть. Здоровенный мясник, прекратив разделывать туши, вдохнул полную грудь воздуха и бросил:

– Эх-ма, что голосить без толку!

Он вышел из-за прилавка, прихватив топор, и с решительным видом направился к удерживаемому Натану. Тот замер, осознав тщетность усилий своих, но не к мяснику обращён был взор его. В последние свои мгновения увидел он, как не сводит с него глаз Путята, как кривая усмешка растянула губы его...

– На, жидовин! – воскликнул подошедший вплотную мясник и с коротким замахом вонзил в голову топор, едва не расколов её надвое.

– Готов уж первый! – разнеслось по всей площади. – Бей остальных жидов, народ, не упускай никого!

И, словно ожидая слов этих, бросился люд на несчастных, таких же, как и сам он, разбивая в кровь головы, ломая рёбра и вспарывая плоть. Всё пространство огласилось руганью, воплями и визгом. Многие, не желая находиться в центре ужасных событий, бросились прочь, но столько же торопились навстречу им. Возбуждённый кровью народ спешил приложить руку к тому, что творилось перед ним, охваченный одной только мыслью: «Успеть! Успеть прикоснуться к тому, что вершится уже пред очами, воздать должное гнусному племени, веками сидящему на шее!» Немного времени понадобилось разгневанной толпе, чтобы повергнуть в кровавые лужи окружённых ею евреев. Уже было разграблено всё, что можно было унести, и взоры иных обратились к детям, испуганно жавшимся к трупам родителей своих.

– Продадим детей их, как и они продают наших! – вскричал худощавый, чернявый и смуглый лицом горожанин с косящим в сторону глазом.

– Верно говоришь, Вихтуй! – поддержал его дружок, здоровенный детина лет двадцати пяти, тоже с виду похожий на торчина или берендея. – Разбирай отродье!

Оба бросились уже к гурьбе детей, сбившихся у телеги, когда на пути их встал приземистый, коренастый мужик с пышной русой бородой. За ним выросла стена из ещё троих, и коренастый пророкотал низким басом:

– Не замай! Не ради грабежа занесли руку мы над племенем этим! Порешим всех, не оставляя семени на развод!

– Так мы не супротив, мужики! – развёл руками Вихтуй, вынужденный умерить пыл перед численным превосходством. – Всех так всех!

Своим здоровым, видящим глазом он приметил, как за спиной помешавших им мужиков выпорхнула из стайки детей девчушка и побежала прочь, никем не преследуемая.

– Мы вам не помеха, братья славяне! – добавил он и потащил своего напарника в сторону. – Пойдём, Говза, не будем мешать им!

Они тут же поспешили вслед за еврейской девочкой, стараясь не упускать её из виду в плотной толпе. Та, поджав ручонки к груди, бежала, не останавливаясь, и уже беспрепятственно добралась до края площади, когда позади её послышался топот ног догоняющих преследователей. Услышав его, она обернулась и, прилагая последние силы, ускорила бег. Впереди, в глубине пустынной улицы, замаячили кони, заблестели шлемы на всадниках, и надежда вспыхнула в глазах беглянки. Ещё с Белой Вежи она видела в воинах заступников своих, тех, кому можно довериться в беде, и девчонка, уже сбив дыхание, из последних сил бежала к ним, с трудом преодолевая оставшиеся сажени. Но преследователи уже дышали в затылок её. Лёгкий Вихтуй, изрядно оторвавшись от запыхавшегося Говзы, уже предвкушал, как, завладев девчонкой, продадут они её рахдонитам, уверяя в самых добрых намерениях своих. И, зная, что те не скупятся в цене за соплеменников, попавших в беду, уже прикидывал в уме вырученную сумму, когда впереди послышался топот копыт, и выехавший вперёд всадник подхватил на руки добычу их.

– Это… Это наша девчонка! – прокричал Вихтуй что есть силы. – Сбежала от матери, испугавшись!

Но воин, не проронив ни слова, только огрел его плетью так, что заныло обожжённое ударом плечо.

– Пойдём уже! – потянул его в сторону Говза. – Поспешим, пока не накликали беды!

Товарищ его не стал противиться, и, больше не проронив ни слова, оба бросились назад, но не на площадь, а во дворы, перемахнув через забор. При виде готовых к бою дружинников они вовремя смекнули, что само присутствие их не сулит ничего хорошего. За пазухами их грели душу сорванные с евреев перстни, серёжки и браслеты, и в мошнах сладко позвякивали деньги. Конечно, жаль, что не вышло с этой девчонкой, но в накладе оба не остались сегодня, и теперь, довольные, они, обойдя стороной будку с собакой на цепи, выбрались дворами на другую улицу и зашагали, весело обсуждая произошедшее.

Когда воин с усаженной перед собой девочкой возвратился в строй, десятник буркнул с досадой:

– И что не стоится тебе на месте, Болот! Далась тебе эта жидовинка!

А тем временем на площади остались самые ярые из участников погрома. Зеваки, видя, что ничего зрелищного больше не будет, разошлись, как и сами зачинатели бунта. Исчезли, забрав последнее, и падкие до чужого добра, и вот уже над головами собравшихся разнеслось:

– Пришла пора и остальным жидам пёрышки пощипать! Идём на Жидовинскую улицу, и продолжим начатое, предав хорумины их огню!

– Правоверные, все на Жидовинскую! – подхватили голоса, и Путята, так и не проронивший ни слова за всё это время, взмахнул рукой в сторону трубача.

Резкий звук заглушил гомон, и со всех сторон к площади потянулись воинские отряды, забирая бушующую толпу в кольцо.

– Да вы что, братцы! – воскликнул кто-то из теснимых конями горожан. – На своих ведь оружие поднимаете!

Но дружинники продолжали напирать, орудуя плетьми. И тут Путята, привстав на стременах, скомандовал, надрывая горло в крике:

– Мечи из ножен вон! Руби всех!

И снова полилась кровь, пали наземь изрубленные и исколотые киевляне, рядом с теми, кого только что сами губили, не щадя.

Глава 33

Среди мирян

Не прошло и месяца после устроенного на площади побоища, как Болот покинул дружину. Ему вдосталь хватило боярских и княжеских игрищ, итогом которых всегда кровь и горе, наскучила служба тем, кто давно уж ничего не значил в глазах его. К тому же разболелось правое плечо, ушибленное при усмирении поднявшихся на беловежцев киевлян, когда огрел его жердью детина. Болот, отвлёкшись, как раз рубил второго и совсем не ожидал удара. Через миг детина слёг рядом со вторым, и он продолжил разить других, но уже к вечеру в плече появилась боль, только усилившаяся со временем. Через неделю уже трудно было поднять руку на уровень плеча, и каждое резкое движение вызывало страдание.

– Тяни руку, не запускай! – сказала Беляна, убедившись в бесполезности разных примочек. – Отводя назад и вверх, восстанавливай её через ту же боль!

И Болот, сославшись на нездоровье своё, оставил службу. Он поселился с беременной женой и спасённой девочкой, наречённой ими на славянский манер Даромилой, в селе под Киевом, где никто не слышал прежде ни о нём, ни о Беляне. Денег, скопленных за время недолгой службы у Святополка, едва хватило на покупку недостроенного терема. Прежний хозяин его, не имея средств к продолжению строительства или по какой-то иной причине, поспешил продать его, выехав с семьёй в поисках лучшей доли. И новые владельцы жилья с усердием принялись за обустройство быта. Первым делом требовалось закончить с достройкой крыши и законопатить щели в венцах стен. Пока Беляна с Даромилой трудились в поросшем бурьяном огороде, Болот днями напролёт зависал на крыше, торопясь закончить с ней до наступления дождей. Как и советовала жена, он ежедневно старался разрабатывать руку, но чрезмерные нагрузки во время работ совсем не способствовали восстановлению её.

– Как устроились?– спросила его соседка Люба, плечистая, брюхатая и с удивительно узкими, почти мужскими бёдрами баба ещё не старческого возраста.

Она проживала с пропойцей мужем, видом своим напоминающим красноносого скомороха в праздничный день, двумя взрослыми дочерьми, малолетними внуками от каждой из них и одним зятем на двоих – здоровенным увальнем, обличьем своим мало похожим на полян, что составляли основу населения Киевщины. По рассказам соседа, жившего напротив через улицу, соседний двор ранее принадлежал двум старухам, одним растившим внука. Тот, будучи избалован с детства и совершенно бесхарактерный, так и не добился признания ни одной из сельских девиц. Даже вдовы отказывались делить кров с ним, и вот, когда уже Бенеш совсем потерял надежду на создание семьи, в Киеве ему повстречалась Люба. Она была из цыганок, и табор её как раз добрался до стольного града, ублажая за гроши простаков своими дёрганиями в плясках. Сама Люба, попрошайничая на рынках, большим успехом в сем занятии не пользовалась в силу своей безобразности, зато имела его у кабацкой голи. Те только и делали, что таскали её по разным углам да закоулкам, наполняя жадные до денег мелкие ладошки, пока не встретился ей Бенеш. Впервые познав женщину, бедняга так и не смог расстаться с ней, и вот, по смерти бабок своих, коптил небо под гнётом сварливой жены и зятя, который, в угоду тёще своей, не раз уж побивал его, пьяного. Сам зять его, Бабич, действительно оказался не из местных. Родители его, спасаясь от частых войн, десять лет назад перебрались из Валахии. Отец его, природный валах, женат был на торчинке, но оба свою принадлежность к инородцам скрывали, выдавая себя за один из славянских родов, населявших обширную Русь. Чем занимался Бабич – для Болота так и осталось загадкой. Ходили слухи, что свела его со своими соплеменниками тёща-цыганка, и теперь он, барыжничая, скупает у них краденое по сходной цене, перепродавая добро в городах Киевщины.

– Хорошо устроились, вот только дел невпроворот! – отвечал ей Болот, спеша с купленной только что тачкой к себе.

– Да, досталась вам развалина! – всплеснув короткими ручонками, посетовала цыганка, явно вызывая собеседника на жалобу.

Она стояла перед ним, всем своим видом напрашиваясь на продолжительный разговор, и Болот вынужден был остановиться. Он окинул взглядом её нелепую, приземистую фигуру с массивными плечами, выпирающим животом и расплывшимися на нём блинами грудями, худенькие короткие ножки и едва удержался от улыбки. «Не зря прозвали её в селе Шарой! – подумал он. – Выступать ей в Киеве на рынках – так не было бы равных среди скоморохов!»

– Терем как терем! – произнёс он. – Но, как и все другие, заботы требует.

Он взглянул в сторону убогой избы Любы с многочисленными пристройками, только подчёркивающими видом своим полную безвкусицу своих хозяев, но от сравнения удержался.

– Да знаем мы, как он строился на скорую руку! – не удержалась от колкости соседка. – Ну да что ж, раз купили – живите!

Её речь выглядела так, будто она милостиво давала разрешение на проживание рядом, и Болот снова едва не рассмеялся, видя её очевидное высокомерие.

– Вы сами-то откуда, из каких будете? – продолжала расспросы цыганка.

– Из Киева мы! – сказал Болот, не желая вдаваться в подробности своей прошлой жизни. – Я учительствовал, теперь вот, накопив денег, решил на земле осесть.

Люба слушала, и улыбка всё шире расплывалась на её крупном, круглом лице.

– А родные, знакомые есть, кто помог бы в строительстве? – поинтересовалась она. – Наверное, трудно одному!

– Зачем мне помощники! – возразил её собеседник. – Здесь двоим делать нечего, управлюсь и сам.

Весть о том, что его соседям не приходится рассчитывать на чью-то помощь, совершенно окрылила цыганку. Она продолжила расспросы, но Болот, решив, что объявил о себе достаточно, сам принялся задавать их. Но Люба отвечала уклончиво и вскоре, совсем потеряв интерес к беседе, ушла наконец к себе.

Болот действительно не успел обзавестись знакомствами среди жителей Киева. Ещё будучи дружинником, он по долгу службы сталкивался с некоторыми из них, в том числе с Кичигой – одним из писарей у сборщиков оброка. С ним он повстречался на днях, когда ездил в Киев за необходимыми по хозяйству покупками. Как оказалось, Кичигу к этому времени уже выгнали за что-то, хотя он усердно утверждал, что оставил службу сугубо из-за неприятия людского горя. Так или иначе, прежний знакомец оказался человеком чрезвычайно словоохотливым и вскоре настолько расположил к себе, что редко какая из поездок в город обходилась без общения с ним. Теперь Кичига подвизался при монастыре писарем, но, имея довольно скромный заработок, выглядел как зажиточный горожанин. Мало того, что практически ежедневно он едва уносил ноги из корчевни, изрядно нагрузившись настойками и вином, так, вдобавок ко всему, имел довольно обширный двор с теремом и прочими постройками, тройку лошадей с тарантасом и жену с двумя детьми в придачу, тоже не бедствующими. Как оказалось, во всём доброй феей выступал его старший брат. Занимая высокую должность среди городских мужей, он, имея весьма хороший прибыток, был бездетен и всю любовь и расположение своё перенёс на детей Кичиги, не обделяя ею и самого своего младшего братишку. И терем, и тройка, и многие прочие блага приобретены были за его счёт, и так как родственной благотворительности не было предела, то Кичига настолько уже привык к ней, что воспринимал её как должное.

– Не так уж дорога эта двойка! – рассуждал он, глядя на проезжающую повозку, запряжённую двойкой вороных коней, трезвонящую бубенцами на разные лады.

И, переведя красноречивый взгляд на свою тройку, в нетерпении бившую копытами у монастыря, замолкал. Хотя, надо отдать ему должное, он совсем не старался выпятить свой достаток. Теперь, познакомившись с Болотом поближе, он старался повсюду брать его с собой при случае и каждый раз старался объявить всем о боевом прошлом своего нового товарища. Болот, сначала смущаясь от чрезмерной предупредительности Кичиги, вскоре привык к ней и той лести, с которой тот обращался с ним. Он старался не уступать в щедрости своему новому знакомому, то и дело угощая его в корчме взамен оплаченных им ранее ужинов, но вскоре обнаружил, что расходы эти просто губительны для тех средств, которыми он ещё располагал. Ввиду запоздалой покупки терема на осенний урожай не приходилось надеяться, и Болот всё чаще задумывался о поиске работы в городе. Прошёл месяц, и он уже закончил устройство терема. Оставалось выкосить остающийся бурьян в дальней половине огорода и перекопать землю, чем он и занялся, не откладывая. Против ожидания селян, бывший горожанин ни в чём не уступал им ни в полевых, ни в строительных работах. Ещё будучи отроком, Болот каждое лето проводил в деревне, где жили родители его матери, северяне. Дед, отличный плотник, успел обучить внука не только азам своего мастерства, но и косьбе, пахоте и всему тому, что так необходимо при работе в поле. И теперь, срезая косой окрепшие уже стебли, он с благодарностью вспоминал своего родича. Скупо размахиваясь, он, подводя левую руку к самому уху, продвигался вперёд шаг за шагом, и скошенный бурьян ложился под ноги, срезываемый острой полосой. Уже закончив с косьбой, Болот оглядел результаты своего труда, и вдруг в глаза ему бросилась неприметная прежде особенность. Открывшаяся взору межа оказалась на удивление кривой. Более того, сам участок, долженствующий иметь прямоугольную форму, выглядел несколько суженным в своей тыльной части.

– Разве не с равными сторонами должны быть участки за домами? – спросил Болот соседа напротив, которому, как он заметил, цыганка не пришлась по душе.

Узнав, в чём у него возникли сомнения, сосед с досадой махнул рукой.

– Всё мало этой цыганве! Ты не знаешь, наверное, но у них всё эта Шара решает. Прежний хозяин, когда увидел, что соседи у него кусок земли припахали, не стал шум поднимать. Продал тебе и уехал, не стал с дерьмом связываться. Они поначалу хотели сами терем его с землёй прикупить, но такую малую цену назначили, за которую и сарай не возьмёшь! Долго этот терем продавался, пока ты не купил!

– Ну что же, купил так купил! – рассудил Болот. – Теперь будем истину восстанавливать.

Он не ограничился вопросами к одному соседу. Встретив других, он задал тот же вопрос, но в этот раз ничего вразумительного не услышал.

Тем же вечером цыганке сообщили о проявленном Болотом интересу к своей земле. То, что к ней прибежали, торопясь донести новость до вечерней встречи на скамье, грело душу, но Любе было не до радости. Она мигом помрачнела, а её мышиные глазки вовсе превратились в две узкие щёлки. Нельзя сказать, что известие было для неё полной неожиданностью – она давно пребывала в ожидании этого события. Приходилось начинать всё сначала! «Ну с этим добряком полегче! – размышляла она. – Не толстяк, как прежний хозяин, а худосочный доходяга, в чём только душа держится!» Тем же вечером собрался семейный совет, на котором единодушно была выбрана ставка на силу.

Не прошло и недели, как цыганка подкараулила Болота на огороде.

- Болот! – позвала она. – Я слышала, ты границами интересуешься. Они всегда здесь проходили, и не тебе их менять!

– Мне чужого не надо, но и своего не отдам! – спокойно заверил сосед. – А то, что вы у моего предшественника прихватили, придётся отдать!

И тогда Люба, не находя больше что сказать, перешла на оголтелый крик. Оскорбления сыпались, как зола из ведёрка, и Болот стоял, ошарашенный её наглостью, совсем не ожидая такого от той, кого всё же считал женщиной. Со спины подбежала Даромила. Она шла впереди, но услышала крики соседки и вернулась, не желая оставлять приёмного отца одного. Глядя на неё, Болот справился с подступившим раздражением и, пока девочка не ввязалась в перепалку, остановил её.

– Иди домой, у нас взрослый разговор, – сказал он и, уже обращаясь к цыганке, посоветовал: – Совесть бы поимела – такое кричать!

Не говоря больше ни слова, они пошли прочь, в то время как оставленная за спиной женщина с крика перешла на визг. Она визжала, как недорезанная свинья, вслед соседям неслись грязные ругательства, но они не вслушивались, затеяв разговор о своём, и, казалось, тем ещё больше выводили распоясавшуюся женщину из себя. «До чего вредной бабёнкой оказалась! – удивился Болот. – Жаль, не видит её никто!» Он огляделся, но вокруг не было ни единой души.

– Хоть бы родственники эту бабу урезонили! – сказал он девочке. – Как только ей не стыдно!

После того, как первая часть плана была выполнена, Люба с семьёй своей приступила ко второй. Её дочерьми незамедлительно были обойдены все, кого застала они в этой части улицы, с леденящим кровь рассказом, как поселившийся рядом нерусь бросался с руганью и кулаками на беззащитную женщину. Что теперь та, едва придя в себя, отлёживается, опасаясь повторного нападения, и боится показаться из собственного дома!

Всего этого, конечно, новоявленные соседи цыганки не знали. Болот успел купить крынку молока у одного из селян и возвращался домой, когда услышал в спину громогласное:

– Эй, ты!

Он обернулся и, прежде чем увидел перекошенное злобой лицо, ощутил, как под руками Бабича, хрустнув нитками, рванулся воротник его рубахи.

– Ты мою маму обидел! – орал возвышавшийся над ним молодчик, явно рассчитывая, что его услышат гроздьями восседающие на скамьях селянки.

Краем глаза Болот заметил среди столпившихся ярко-жёлтый халат Любы, её дочерей и выставленных моральным щитом внучат. Люба, как и все цыганки, действовала по заранее отработанной схеме – идя на дело, подстраховывалась детьми. Этим они всегда создавали если не умильное, то, по крайней мере, снисходительное отношение окружающих, что влекло относительную безнаказанность. «Что делать с этим дурнем?» – спрашивал себя Болот, глядя снизу вверх на Бабича. Его руки оставались свободными, и этот малоумный предоставлял им полную свободу выбора. Можно, хлопнув одновременно по ушам, разорвать всё, что за ними, а можно проломить переносицу с вхождением осколков в мозг. Доли секунды бывший воин медлил. «Не буду увечить, сосед всё-таки!» – решил он наконец и, стараясь оттянуть время атаки, ухватил на груди Бабича грязную, пропитанную потом рубаху и оттолкнул его, ткнув кулаками в рыхлое тело. Теперь пришла очередь удивляться нападающему. Он вовсе не ожидал сколько-нибудь решительных действий от этого тщедушного человека.

– Покалечу! – предупредил Болот, всё ещё стараясь погасить неуёмную активность соперника.

– Кого, меня?! – взревел тот и снова стал напирать, одновременно притягивая Болота за порванный уже воротник.

Болот услышал, как совсем рядом хлопнули ворота, и толчком слегка развернул тяжеловеса. Стало видно, как выбежавший муж цыганки забегает со спины, что ему совсем не понравилось. Он вдоволь насмотрелся на людей с затылочной травмой, и его не прельщала возможность лежать вечно прикованным к кровати, а то и вовсе холодным в земле. Через секунду Бенеш исчез сзади, и Болот снова взглянул на вцепившегося в него противника. Тот, словно бык, ткнул лбом, метя в лицо. Бабич был в три раза шире и на голову выше, и его масса, и особенно такая разница в росте, никак не способствовали успеху избранного им приёма. Более того, этому увальню было неведомо, что такому удару обязательно предшествует захват со сковыванием шеи, отсутствие которого и позволило Болоту уклониться без особых усилий. «Сейчас очередь удара между ног, – догадался он, – у таких недоумков схема одна!» И точно, через секунду пухлое, совсем женское колено поднялось, обнаружив предугаданное намерение. Это неуклюжее движение было выполнено наивно, даже не подкрепляясь рывком рук. Болот не стал проводить встречный бросок. Резкой болью напомнило о себе больное плечо, и он поопасился, что малейшая ошибка приведёт к тому, что этот толстяк попросту завалится на него, придавив животярой, из-под которого ему не выбраться. Он просто выполнил скручивание бёдер, и округлое колено скользнуло по их внешней стороне, пройдя по касательной. Ему было достаточно времени, чтобы понять очевидную истину – перед ним кривлялся типичный представитель валухов, надевающих лицо на кулак. С ним было всё понятно, но гд-то за спиной маячил второй, не такой рослый, но всё же превосходящий Болота в росте и весе клоун. Он отступил полшага, одновременным рывком срывая захват, и в ту же секунду развернулся. Как Болот и ожидал, Бенеш уже занёс ногу для удара. Заметив, что атакуемый готов встретить его грудью, он изменил намерения и неловко отскочил, стараясь держаться поблизости. За спиной Болота оставался зять, и это удерживало Бенеша от бегства. Осмелев, он решился на ругань и стал сыпать ею, вспоминая все известные ему выражения. Но Болот не слушал и уже не видел его. Он снова повернулся к Бабичу и едва успел уклониться от летящего в голову кулака. «Неужели придётся бить?» – с досадой размышлял Болот, взмахивая в ответ здоровой левой. Он даже не подшагивал при выпаде, отмахиваясь, словно от надоедливой собачонки. Но собачонка попалась крупноватая и наглеющая с каждой секундой. Приходилось бить, и Болот, снова уклонившись, сблизился с восстанавливающим равновесие тучным телом и, забывшись, выбросил правую руку от плеча. Кулак описал короткую дугу и, остановленный вспыхнувшей по всей руке болью, невольно задержался у возвышающегося подбородка. На миг всё тело оцепенело, но Бабич так и не сумел воспользоваться удачным для него раскладом. И, прежде чем тот развернулся для следующего выпада, его противник успел отойти на шаг и снова изготовиться к бою.

Болот всем телом ощущал разлитую вокруг него ненависть. Она хлестала со стороны взявших его в кольцо обнаглевших скоморохов, со стороны скачущих в возбуждении цыганки и её дочерей, даже глазеющие на представление селяне смотрели с молчаливым осуждением, и он чувствовал себя таким одиноким, словно ночной путник под напором ошалевшего зверья. Болот всем своим утомлённым телом ощущал стягивающееся со всех сторон неприятие. Оно, словно волны, окутывало, затрудняя движение, стремясь подавить волю ко всякому сопротивлению. Он понимал, что, несмотря на неуклюжесть его соседей, силы неравны, и неравны по многим показателям. Но надо было драться, драться, несмотря ни на что, у него просто не было иного выхода!

Болот молча вертелся, отмахиваясь от наседающих с противоположных сторон противников. Он слышал их грязную ругань, их и проживающего с ними бабья, но не отвечал, приберегая силы. Долго так продолжаться не могло, и вырисовывался вполне реальный шанс пропустить удар в затылок. Болот отчётливо понимал нависшую угрозу и наконец решился. Он в очередной раз уклонился от пухлого кулака и нарочно на миг промедлил с разворотом. Когда он повернулся, то увидел Бенеша, по-прежнему не оставлявшего попыток пнуть его. Нога неугомонного селянина поднялась уже на достаточную высоту. Болот подхватил её, едва присел и выпрямился, толкая ногу вверх с одновременным поворотом голеностопа. Взмахнув руками, Бенеш стал неуклюже заваливаться, и Болот помог настигающим в голову. Удар, в отличие от встречного, большой опасности не нёс, и он использовал его со спокойной душой, перекладывая вес своего тела на согнутую в колене ногу. Старший скоморох упал и не спешил подниматься. Пока он отдыхал, обнимая траву, Болот занял удобную позицию и повернулся к младшему. При виде валяющегося тестя Бабич вошёл в ступор. Болот ждал продолжения атаки, но пыл его противника внезапно схлынул и, он, стараясь замять конфликт без очевидного позора, не то прокричал, не то проныл:

– Что, боец, да?! Всё, остынь, всё кончено!

Свой провал понял не только он. Цыганке тоже хватило мозгов уразуметь, что теперь расклад вырисовывается не в их пользу. Она подскочила к зятю и, едва не подпрыгнув, ухватилась за его руку.

– Не трогай его, Бабич, не связывайся! – кричала она, предоставляя ему путь для безболезненного отхода.

Лишь её туповатая дочь так и не догадалась, что произошло на самом деле. По примеру матушки она повисла на второй руке мужа, напротив, затрудняя тому отступление. Деятельное участие женщин едва ли воодушевило Бабича, но придало ему смелости настолько, насколько требуется для злобных выкриков из-за женских тел.

– Чурка! – трубно завопил он, и голос его разнёсся, словно лосиный рёв во время гона. – Убирайся в свой лес, животное!

Он снова набрал полную грудь воздуха и шевельнул мощными плечами, словно стараясь освободиться от вцепившихся в него коротышек.

– Мы таких в Степи убивали! – заорал он снова на всю улицу.

Болот к тому времени уже стал отходить от шока, но последние фразы снова обескуражили его. Происходящее напоминало глупую сказку, где всё поставлено с ног на голову. В следующее мгновение им овладело такое отчаяние, что вдруг стало совершенно безразлично, чем закончится драка. Его перестали волновать последствия, и в первую очередь те, что ожидали этого жирдяя. Он молча двинулся вперёд, даже не задумываясь, каким образом доведёт эту мразь до состояния беспомощности, но навстречу ему выпятились хотя худые и безобразные, но всё же женские задницы. Конечно, они не были в состоянии скрыть пятящегося в нерешительности амбала, но прежде, чем добраться к нему, пришлось бы расшвыривать их, и Болот остановился. Сердце билось в прежнем бешеном темпе, но шум в ушах схлынул, и снова донеслась брань.

– Мы здесь десять лет уже живём, а они понаехали тут! – орал Бабич, явно играя на публику. – Свои законы устанавливают, чурки! Убирайся в свою степь!

Ему что-то вторила тёща-цыганка, а её дочь, до сих пор не в силах уяснить происходящее, отпустила удерживаемую руку и повернулась к соседу.

– Ещё раз! – прокричала она и подняла вверх скрюченный палец. – Ещё раз мою маму тронешь – пожалеешь!

Болот понял, что спектакль подошёл к своему завершению, и почти прохрипел, не желая растрачивать много слов:

– Это вы пожалеете, и очень скоро.

Он отвернулся от застывших соседей, подобрал валявшийся на земле полупустой кувшин и пошёл к себе.

Болот вошёл в свой дом и сел на стул, но не смог долго оставаться в таком положении. Он принялся ходить по комнате, пытаясь обрести душевное спокойствие прежде, чем предпримет какие-то действия. Он прокручивал в памяти только что произошедшие события и чувствовал себя ещё там, в окружении хамствующего сучья. «За что? – не переставал удивляться он. – Неужели за одно только желание разобраться со своей землёй?!» И подлость соседей, и равнодушие созерцавших драку людей жгло душу. Мысли скакали, обгоняя друг друга, и терзали сердце обидой. «Меня назвать чуркой! – с гневом думал Болот. – Меня, выросшего в Руси и прослужившего ей столько лет! И кто, кто назвал! Кто убеждал в этом остальных – цыганва с сыном валаха и торчинки! А люди! Почему они так себя вели?!» Ему и раньше приходилось слышать это ругательство, когда иные русичи отзывались так за глаза о тех же торчинах и берендеях, но он не обращал на него никакого внимания. Теперь он сам с лихвой побыл в шкуре тех людей, в адрес которых эти ругательства обычно направлены. Он никогда не скрывал своего родства со степняками. Все, кто хоть сколько-нибудь знаком с ними, знают, что этим народам есть чем гордиться! И всё же он был и есть славянин, всегда любил и защищал свою Русь, не задумываясь о цене: за всю многолетнюю службу ему не раз приходилось рисковать жизнью. И вот сегодня, его не покидало чувство, что эту Русь у него отобрали. Перед глазами опять проплыли недавние образы: разверзнутая в надрыве, орущая оскорбления пасть Бабича, ехидные глазки-щёлки его тёщи и поощрительное спокойствие просиживающих на лавочках селян. «Нельзя поддаваться!» – решил он и постарался призвать образы дорогих ему честных и открытых людей, что довольно часто встречались ему на жизненном пути. Они всплывали в памяти, вытесняя всю ту мразь, с которой он столкнулся в последние часы и годы. «Нет, никому не отнять у меня мою Родину! – подумал он, немного успокоившись. – Даже если сотня таких бабичей и люб будут вопить, что я ей чужд!» Болот снова прошёлся по комнате и сел за стол, сцепив руки. «Надо же, такое имя присвоили! – возмутился он, вспоминая теперь Любу. – Чистым славянским именем теперь только цыганва и нарекается!» Он опять вскочил и распахнул окно. Свежий, прохладный ветер коснулся лица, словно желая остудить его, и к мужчине действительно стало возвращаться душевное равновесие. Его всё ещё удивляло, с какой простотой удалось соседям провести это вывернутое действо. Оно прошло как по маслу! Произошло событие, с точки зрения Болота просто невозможное: его, уроженца Руси, объявили изгоем самозваные славяне, на деле имеющие валахские и цыганские корни! Над этим можно было хохотать, возмущаться или, напротив, умиляться, но оно произошло! Мужчина ощутил жажду, выпил воды и снова подошёл к открытому окну. «А что бы изменилось, – подумал он, – услышь я этот бред не от них, а от действительных славян? Что, стало бы легче? Опять же, окажись на его месте представители других народов – касоги, угры, половцы или те же евреи, – разве справедливо, когда подобная мерзость обращена к ним?!»

– Отчего люди такие безразличные ко всему, отчего не стремятся к правде? – спросил он Беляну, рассказав ей обо всём произошедшем. – Как легко убедить их во всякой лжи, настолько глупой, что, казалось, и чадо смогло бы отличить её от истины!

– Чадо чаду рознь! – отвечала она. – Твоя слабость в том, что равняешь ты людей по себе. Но так, переполнившись разочарованием, недолго перейти к ненависти, обращённой ко всему!

Болот уже достаточно успокоился и рассуждал с известной долей уравновешенности, но его стремление к наказанию этого сброда нисколько не уменьшилось. Конечно, в нём велико было желание к повторной встрече с сегодняшними недобитками на своих условиях, но он понимал, что сейчас, с незалеченным плечом, не одержит полной победы, да и приходилось брать в расчёт неприятие селян, которое он явственно ощутил на себе во время драки. И Болот решил выждать.

На днях ничего нового не произошло. Бросалось в глаза отчуждение соседей по улице, спиной угадывались косые взгляды. Однажды, работая во дворе, Болот услышал голоса проходивших мимо его терема мужиков, и, прежде чем они стихли, донеслось восклицание:

- На чужую бабу руку поднять! Разве так можно!

На душе снова заскребли кошки, но в этот раз, к удивлению своему, Болот почувствовал, что не так остро уже воспринимает несправедливость. Он, словно перегорев, уже не пылал чувствами, к тому же дали знать о себе бессонные ночи. Даромила, не вынеся напряжения последних месяцев, заболела. Перенесённый поход через степь с постоянным страхом перед половцами, ужас на площади, убийство родителей и всех, кто был рядом все эти годы, и теперь этот конфликт с соседями – всё это сказалось на здоровье девочки. И она слегла. Часто её мучили страхи, одолевали боли, и даже ночью не знала она покоя от них. Беляна, будучи беременной, измучилась, не отходя от больной, да и сам Болот не смыкал глаз, слушая, как приёмная дочь стонет от боли. Полтора месяца девочка промучилась, едва поднимаясь с постели, и всё это время Болоту было не до мести. Тем временем соседи устали выжидать, предполагая возможность ответных действий с его стороны. Но их не происходило, и душой воспрянул не только Бабич. И сама цыганка, и её дочери перестали убираться с его дороги, и со всё возрастающей наглостью ухмылялись, глядя на Болота, и похохатывали вслед. Никаких ответных наскоков не было, вопрос об уточнении границы тоже не поднимался, и соседи решили, что дух Болота сломлен, а значит, конечная цель достигнута!

К исходу второго месяца Даромила восстановила силы. Понемногу утихли боли, и она стала выходить с Беляной на огород, возясь с ней в земле. Девочка стала приходить в себя и с удовольствием пропалывала сорняки и ухаживала за посадкой, но тут снова напомнили о себе соседи. До сих пор, выходя на свой огород, они ограничивались ухмылками и злобными репликами, но сейчас превзошли самих себя. Пригласив какого-то высокого, атлетического сложения парня, они, предварительно угостив его на славу, вывели к забору, перегораживающему соседние дворы, с совершенно определённой целью. Облокотившись о преграду, парень проводил взглядом Даромилу, направляющуюся к работавшей на огороде Беляне, и что-то прокричал развязным тоном. Болот не слышал, что именно, наблюдая за действом из окна, лишь обрывки слов долетели до него. Но по хохоту, который донёсся из-за забора, понял, что речь идёт о какой-то скабрезности. Он вышел на открытое пространство, на котором предполагался двор, и прошёл в самый конец огорода, где спокойно копались его жена и дочь.

– Что прокричал тот незнакомец вслед тебе? – спросил он Даромилу, но та только округлила глаза.

– Я ничего не слышала! – заверила она и опустила лицо, продолжая пропалывать грядку.

«Может быть, и правда не слышала, – подумалось Болоту – а быть может, просто не хочет признаваться, не веря в возможность наказания наглецов! Но вероятно также, что скабрезные слова действительно высказаны, но девочка просто не услышала их!» Он не стал продолжать расспросы, только повернулся и пошёл обратно в терем, мимо взирающих на него здоровяков. Болот по-прежнему мог рассчитывать в драке только на левую руку, но сейчас решил ввязаться в неё, как только донесутся до него оскорбления. Он приблизился к замеревшим у забора Бабичу и его гостю и услышал, как последний сказал так, чтобы его было слышно самому Болоту:

– А чего ты не поколотишь его?!

– Да он… Он рукопашник! – признался Бабич вполголоса, хотя вполне разборчиво.

– Да ну! – протянул великан удивлённо, и по тону его было заметно, что утверждение Бабича для него откровение.

– Ну, коли так, – поспешил он свернуть своё выступление, – то пойдём продолжим застолье!

Они отошли, так и не проронив больше ни слова, и Болот не спеша прошёл в своё жилище. Он снова испытывал терзания, сознавая, что не имеет возможности сполна отплатить обидчикам, уже заслужившим кару даже при правоте Даромилы. Подумав, он забросил оставшиеся работы и занялся только разработкой потерявшей подвижность руки. К тому времени рука доставляла нестерпимую боль при каждом неловком движении, и даже ночью, когда не положена была она на возвышение, Болот не мог уснуть. Теперь, задавшись целью вернуть ей прежнюю подвижность, он принялся разрабатывать её: осторожно растягивал через боль, уцепившись ослабевшей хваткой за косяк двери, выжидал время, и через день повторял то же, но уже с совершенно другой нагрузкой. И усилия его стали приносить плоды. Через месяц к руке возвратилась её подвижность, но силы так и не восстановились в ней. Словно не замечая этого досадного обстоятельства, Болот брался теперь за все дела в тереме, связанные с приложением определённых усилий, и скоро почувствовал, что прежняя ловкость понемногу возвращается к нему. «Может быть, пришла пора вернуться к той драке?» – подумал он, вертя в выздоравливающей руке топор. Движения его ещё не были уверенными, и он едва удерживал готовый выпасть из ладони инструмент. Он взглянул на Даромилу, склонившуюся у окна за шитьём, и вздохнул. Девочка, после прошлого случая на огороде, совсем потеряла интерес к земле. Теперь никакой силой нельзя было выманить её к ней, как, впрочем, и просто на улицу. Она всё больше замыкалась в себе, и Болот уже боялся своей горячностью накликать на неё новые переживания, не зная, чем обернутся они для неё в этот раз. Он вдруг явственно представил, как валяется в грязи изломанный, захлёбывающийся в крови Бабич, как в истошном вопле раздирается на глазах селян цыганка, как обступают их озлобленные её ложью мужики, орут бабы, и всё это на глазах его семьи, такой беззащитной перед напором толпы... Размышляя, Болот перехватил внимательный взгляд жены, и, не в силах скрыть свои мысли, произнёс:

– Вижу я, что одной дракой не обойтись здесь. Когда соберут дружков да селян с улицы, то смогу ли защитить вас? Не лучше ли сразу предать подлецов смерти? Но не возьму ли греха большего, чем они?

Беляна молчала, раздумывая, но Болот и не думал торопить её.

– Нет нужды тебе в ответе моём, – произнесла она наконец, – ведь знаешь сам законы Прави. Ужель от одной меня ждёшь его?! Иди в церковь и выслушай то, что изречёт тебе священник. Когда утолишь сомнения свои, тогда, обратясь к сердцу, и узришь истину.

И Болот пошёл в церковь. Внутри её пахло ладаном, и под самые своды возносился звонкий, высокий голос священника. Сам настоятель храма – совсем ещё молодой человек с выпирающим брюшком, читал молитву, держа на руках младенца. Вокруг него теснились селяне, все облачённые в праздничную одежду. Священник трижды окунул чадо в купель, читая что-то на греческом, и вскоре, завершив ритуал, передал свою ношу ожидавшим рядом родителям. Младенец, вскричавший было от холодной воды, на руках матери успокоился, и настоятель, перекрестив их, выжидательно замер, устремив взгляд своих серых глаз на отца. Тот стоял, блаженно улыбаясь, пока жена не толкнула его в бок локтем. Встрепенувшись, он с готовностью полез за пазуху, выудил из запрятанного мешочка горсть монет и протянул их священнику. Тот ловко перехватил их и тут же упрятал где-то в складках своей рясы. Затем, снова перекрестив счастливых родителей, заторопился прочь. Но не успел он покинуть церковь, как дорогу ему преградил Болот. Он всё это время терпеливо ожидал в стороне и теперь, пользуясь удобной минутой, решил обратиться к святому отцу.

– Мне бы исповедоааться, батюшка! – сказал он, глядя прямо в глаза священнику.

Тот на мгновение задержал взгляд на незнакомом прихожанине, который не удосужил его привычным поклоном, и торопливо спросил:

– Сейчас?

Болот подтвердил, и настоятель, не задавая больше никаких вопросов, наставительно произнёс:

– К исповеди нужно поститься и читать молитвы, сын мой! Когда будешь готов, тогда и приходи!

Не дожидаясь ответа, он сорвался с места и, едва не переходя на бег, устремился прочь. А его новый прихожанин, опустив голову, постоял, размышляя, и прошёл к самому выходу, где у церковного лотка суетились две продавщицы. Болот подошёл и протянул одной из них деньги, желая купить три свечи. Уже получив их, он краем глаза заметил, как в его сторону повернулась другая, и вдруг узнал в ней свою соседку цыганку. Та окинула его своими крысиными глазками, но промолчала, поджав губы. Не обращая больше внимания на неё, он отошёл, зажёг три свечи у образа Пресвятой Богородицы и принялся молиться о здоровье Даромилы, Беляны и своём, но скоро рядом упала тень, и подскочившая цыганка, затушив все горевшие перед ним свечи, мигом собрала их на поднос. Действия её были настолько удивительны для него, что он, не проронив ни слова, только проводил её взглядом. Люба, обобрав стойку перед ним, перебежала к другой, собирая другие, только начавшие ещё гореть свечи, и вскоре скрылась за своим лотком, наблюдая за Болотом издалека. Тот, не приученный шуметь в храме, не стал возмущаться, решив продолжить молитву, но снова отвлёкся, теперь уже на подошедшую к образу старуху. Она появилась неожиданно, во всяком случае, раньше Болот не замечал её. Тяжело вздохнув, бабка сочувственно произнесла:

– Набрали в церкву всяких …

Она неторопливо перекрестилась и добавила:

– Прости мне, Боже, гнев мой! При прежнем-то настоятеле такого не могло быть. Вот это настоящий батюшка был – грешникам спуску не давал, но и к себе суров был! Всегда за правду и справедливость стоял, не боясь сильных да богатых укорить! А вот таких вот, попов пузатых, на дух не переносил – бесенятами их нарекал, не иначе! Да прошлым летом прибрал его Бог, и прислали… вот этого!

Старуха кивнула головой в сторону двери, за которой скрылся молодой попик, и брезгливо поморщилась.

– Отрастил брюхо, да только и делает, что серебро с медью от народа гребёт! Построил себе хоромы боярские да прикупил под свой зад широкий такую тройку, что и самому князю на ней не зазорно промчаться!

Бабка помолчала, осуждающе качнув головой, и отошла со словами:

– Но ты молись, сынок! С ними или без них, но это наш храм, Божий, и никакой нечисти не помешать общению с Ним!

Сразу же по возвращении из церкви Болот засобирался на охоту.

– Поеду с ночёвкой, настреляю дичи побольше! – сказал он своим. – А там, набив погреб добычей, подамся в Киев. Слыхал я, есть там нужда в плотниках. Глядишь, и пригодится умение, что передал мне мой дед!

Он оседлал коня, проверил лук со стрелами и выехал за село, туда, где за широким полем зеленел густой лес.

Ещё затемно Болот успел, забравшись в глухую чащу, устроить шалаш для ночёвки, подстрелил пару тетеревов и приготовил их на костре. Насытившись, он долго сидел, глядя на пламя. Языки костра завораживали своей пляской, и совсем не хотелось отрывать от них взгляд. Вспомнились многие походы, в которых привелось участвовать ему, короткие стычки и крупные сражения, яростные лица врагов и своих товарищей, с которыми бился он бок о бок, и страшно захотелось вернуть ему это время. Снова захотелось упиться ветром в бешеной скачке, когда вихрем несётся под тобой конь на стену вражескую, и ты, прижимая локтем древко копья, не знаешь, как распорядится тобой судьба в следующий миг! Но нет теперь рядом старых товарищей его, и чем ныне воздадут ему за повергнутого врага? Тяжело вздохнул бывший воин и улёгся на брошенные в шалаш ветки. Завтра предстоял ранний подъём, и он, отогнав прочь грустные мысли, скоро отошёл ко сну.

Ещё только рассвело, и птицы едва затянули свою утреннюю песню, как Болот уже был на ногах. Он взнуздал коня и вскочил в седло, приготовив лук и стрелу. Пустив коня шагом, он долго ехал, часто останавливаясь и вслушиваясь. Но вот, во время очередной остановки, ему повезло. Из кустов навстречу ему выпрыгнула кем-то вспугнутая лань и тут же упала, пронзённая стрелой. Он добил её и приторочил к седлу, но останавливаться на достигнутом не собирался. Везение не оставляло его. Болот настрелял ещё всякой дичи и собирался уже возвращаться в село, когда справа, ломая кусты, выскочил на него кабан. Положение было крайне неудобным для стрельбы, и потребовалось время для разворота коня. Приученный конь выполнил команду, разворачиваясь левым боком к цели, но кабан уже был вне досягаемости для стрельбы. Отпрянув в сторону, животное скрылось за развесистым дубом, и по треску ветвей и кустов Болот понял, что, промедли он ещё миг, и не видать ему лакомой добычи! Из рассказов охотившихся дружинников он знал, что встретиться лоб в лоб с кабаном – большая удача. Слышал об их величайшей осторожности и отличном слухе и чутье. В одном случае можно было подстеречь это животное: когда, замерев, долго сидишь у кабаньей тропы, но так, чтобы ветер дул именно от него! Болот не стал раздумывать, что же явилось причиной столь необычного поведения. Он подстегнул коня и поскакал, продираясь сквозь ветви, стараясь не отстать от выбранной цели. Но кабан, петляя между густыми деревьями, сцепившимися крепкими ветвями, всё же ушёл. Болот остановил своего скакуна на полянке, осматриваясь, когда почувствовал на себе чей-то взгляд. Он тут же обернулся и увидел за спиной своей огромного зверя. Волк-одиночка застыл, недобро поблёскивая изумрудом глаз, и Болот потянул повод, разворачивая коня для удобной стрельбы. Волк был настолько огромен, что просто не верилось в то, что одна стрела способна причинить ему существенный вред. И сейчас, в эти затянувшиеся мгновения, Болот пожалел, что нет у него с собой копья или меча. Завидев хищника, его каурый пронзительно заржал и скакнул в сторону, но Болот снова натянул поводья и удержал его, не позволив устремиться прочь. Он уже натянул тетиву к уху, но не спешил пускать стрелу в цель. Волк продолжал стоять неподвижно, не сводя взгляда, и человек медлил, не желая поражать его прежде, чем тот бросится на него. Зверь, словно читая его мысли, тоже застыл, не атакуя, и какое-то время оба выжидали, лишь конь, всхрапывая, нервно перебирал ногами. Наконец волк отвернул морду и спокойно пошёл прочь, и человек опустил лук, только сейчас ощутив, как сильно устали руки. Он огляделся и понял, что успел далеко углубиться в лес. Раскидистые деревья тесно обступали его, и всадник тронул коня, выбрав едва различимый просвет справа. После встречи с волком ему совсем не хотелось возвращаться прежней дорогой, к тому же ещё оставалось место для дичи, и он решил продолжить охоту. Но когда Болот настрелял достаточно птиц и зайцев, то понял, что окончательно сбился с пути. Он отпустил поводья и предоставил каурому самому выбирать дорогу и не ошибся в своём решении. Вскоре копыта коня ступили на тропу, и всадник шлёпнул по крупу рукоятью плети, подгоняя. Тропа, петляя, вывела на поляну с усадьбой в центре неё. Такого никак не ожидал Болот встретить здесь. Он некоторое время рассматривал возвышающийся над постройками терем, не зная, что за жители населяют его, но вот ворота распахнулись, и показалась выгоняющая коз молодуха. Завидев всадника, она остановилась в растерянности, и Болот снова тронул коня. Он подъехал ближе и успокоил женщину, заверив в добрых намерениях своих. Как оказалось, здесь, в самой глубине чащи, проживает довольно многолюдная семья. Хозяин – крепкий и ещё не старый мужчина с длинной светло-русой бородой – приветливо принял незваного гостя. Усадив Болота за стол, он принялся расспрашивать его и, утолив своё любопытство, произнёс:

– Я ведь тоже когда-то был дружинником. Служил Святославу, да потом, по смерти его, ушёл, не стал идти ни к кому другому. Охладел тогда к прежней жизни своей и поселился в селе под Трепольем, желая пустить корни в земле, которую так долго защищал. Да не пришёлся я оратаям нашим, впрочем, как и они мне. Промаялся пару лет, снялся с семьёй с насиженного места и подался сюда, подальше от них. Только в этот раз не стал уж обосновываться в селе, выбрав себе в соседи лес да зверей, теперь и живём здесь, промышляя охотой и знахарством!

– Так ты колдун? – простодушно спросил гость, вспомнив рассказ одного из селян, но тут же поправился. – Так, по крайней мере, тебя называют там… где живу сейчас я!

Слушая его, хозяин усмехнулся и с некоторой горечью заметил:

– У нас всякий, кто умом своим способен постичь знание, недоступное многим, тут же объявляется колдуном! Да, так называют меня за глаза, но я всего лишь человек, которому дано излечивать. Ведаю в травах и творю наговоры, только и всего! Как только освоился я в этих местах с семьёй, на второе же лето потянулись ко мне страждущие с болезнями своими.

– Неужто своих знахарей в округе недостаёт? – спросил Болот.

– Как же, есть и такие, что не меньше моего одарены Богом! – заверил бывший дружинник. – Вот только к своим знахарям всегда меньше доверия, чем к чужим!

– Что ж, тебе же впрок! – усмехнулся гость. – Чай, не бедствуешь от доверия их. Да и место, как я погляжу, зверьём изобилует, опять же животина с землёй!

– Всё так! – согласился хозяин. – Вот только…

Он склонил голову и помолчал, решая, стоит ли высказывать то, о чём никогда не говорил ни одному постороннему. Но, ещё раз взглянув на бывшего дружинника, так отличающегося обличьем своим от местных, вдруг высказал давно накипевшее:

– Только, доведись мне вернуть все эти годы, не пошёл бы я по пути этому второй раз! Взгляни на меня и детей моих! Ну ладно я! В моём возрасте уже проще мириться со многим, но каково им? Растут нелюдимыми, лишёнными того, что есть в селениях тех. Правда, старший привёл жену. И скоро, возмужав, найдёт себе спутницу и второй сын. Но каково дочерям моим? Как, сидя в чаще, встретить им судьбу свою? И каково всем им, живя в уединении нашем, выходить в мир? Нет, человек должен жить среди тех, кто близок по духу и накопленному опыту. Ты, пока молод, подумай о словах моих. Что забыл ты в селе, живя среди тех, кто не познал и доли того, что пришлось испытать тебе!

Час спустя Болот ехал тропой, указанной ему, и размышлял о том, что сказал ему отшельник. В каждом слове его была правда, но куда идти ему с женой на сносях и девочкой, ещё не оправившейся после болезни! Впрочем, вскоре, взявшись за лук, он позабыл о мрачной думе своей и, настреляв ещё дичи, наконец въехал в село, изрядно отягощённый добычей.

Часть добытого продали, остальную положили в подпол, но на достигнутом Болот не остановился. Ещё несколько раз выезжал он в лес, всякий раз возвращаясь с тяжёлой поклажей, и вскоре, приготовив к хранению достаточно мяса, решил, что пришла пора подаваться на заработки в Киев. Не откладывая, он вышел следующим же утром, и к обеду был уже в стольном граде. Но, против его ожиданий, в этот день так и не нашёл он работы для себя. Каждый раз, когда подходил он к старшим от плотников, те спрашивали, с кем и где приходилось трудиться ему прежде, а услышав ответ, сразу охладевали к собеседнику. Он сунулся было в порт, к грузчикам, но, посмотрев на тюки, которые ворочали и таскали эти крепыши, понял, что такая работа ему не по силам. «Ну не идти же мне в холопы или разносчики бубликов! – подумал он. – Найду-ка я Кичигу, авось посоветует он мне что-нибудь дельное!»

Он встретил своего знакомца там, где и ожидал застать его в поздний час, – в излюбленной Кичигой корчме, что примостилась у перекрёстка поблизости от монастыря. Грязные, давно не скобленные столы, с вечным мышиным писком по углам затхлого помещения, с лихвой окупались дешевизной напитков и близостью к самому монастырю. Кичига, закончив с переписыванием очередной Библии, к тому времени выбрался на волю, и ноги понесли его привычным путём, где у входа в корчму и поджидал его Болот. Они вошли внутрь, и Кичига, отыскав взглядом освободившееся место за столом, повёл Болота за собой. Дородная баба – жена хозяина, завидев посетителей, подошла к ним и взмахнула какой-то замызганной тряпкой, смахивая крошки и рыбные объедки. Жест её скорее относился к разряду символических, ибо большая часть из того, что лежало перед глазами вошедших до неё, так и осталось на столе.

– Тебе как обычно? – спросила толстуха, уставившись на Кичигу, и тот с готовностью подтвердил, выложив монету.

– А ты что будешь? – спросила хозяйка, уже обращаясь к Болоту, но тот отказался, сказав, что ещё не принял решения.

Конечно, ему приходилось уже отведать достаточно медов и вина, но он никогда не чувствовал расположения к этим напиткам, употребляя их на пирах в довольно малых количествах. Сейчас же, оглядывая это вонючее помещение с лоснящимся от грязного жира столом, и тот сброд, что теснился вокруг, он совсем не горел желанием составить компанию своему знакомцу. Женщина отошла, но вскоре вернулась с двумя большущими кружками с каким-то пойлом, от которого несло так, что невозможно было долго удерживать их у лица. Завидев их, Кичига преобразился. Счастливая улыбка сменила тоску на лице его, и он тут же ухватился за первую кружку. Жадно прильнув к ней, он смог оторваться от неё лишь после нескольких довольно крупных глотков. Вытерев мокрые губы засаленным рукавом, Кичига наконец вспомнил о своём знакомом.

– А ты чего не берёшь? – спросил он, но, не дожидаясь ответа, снова приник к заветной посудине.

– Взял бы ты закусить чего-нибудь! – посоветовал Болот, зная, как быстро пьянел тот даже от малого количества зелья.

– Зачем! – возразил тот. – Закусывают только последние пьяницы. Когда заедаешь чем-то мёд, настой или ещё что-то, то хочется пить ещё, и в итоге получается даже больше выпитого, чем рассчитывал вначале!

Конечно, Болот был совершенно иного мнения, но озвучивать его не счёл нужным. «Раз ему так удобно, так пускай и поступает как хочется! – решил он. – Быть может, брат его задержал с милостыней, и теперь приходится ему обходиться без лишних затрат!»

– Не знаешь ли, где отыскать мне работу, а то вышло уже накопленное. Не успев к посеву, останусь без урожая, и сейчас, без средств, впору подаваться в варяги в ту же Византию. Говорят, щедро платит русичам Комнин, и не с пустыми руками возвращаются от него, отслужив и малое время!

– Как ты можешь такое молвить! – спросил с придыханием Кичига, успев перед этим опустошить наконец кружку. – Разве можно убивать людей за деньги?

Говоря о наёмных варягах, Болот вовсе не собирался воплощать слова свои в Явь, хотя бы потому только, что ему невозможно было оставить надолго без средств тех, кто был ему дорог, особенно учитывая беспомощность состояния их. Но прозвучавшее замечание и тон его задели бывшего воина, и он, несколько озадаченный, спросил:

– С чего решил ты, что служба всегда сопряжена с убийством? Вон, воины, что состоят в дружине, назначенной для охраны стен киевских, те за многие годы и не видели войны! Но даже когда приходиться сражаться в бою, то разве зазорно пустить кровь врагу, как пускал я прежде, служа князю!

– Но ведь не за деньги же! – продолжал упорствовать Кичига.

– Но с чего ты решил, что дружина княжеская стоит на защите Руси бесплатно? – спросил Болот, изумляясь. – Когда приходилось бывать мне в походах, так щедро одаривал нас князь от той добычи, что стяжали ему мы, но и без сражений, служа ему, немало выплачивалось нам!

Болот назвал сумму, и Кичига едва не поперхнулся, отпивая из второй кружки. Конечно, он знал о том, что дружинники, получая жалованье от князя, не служат ему бесплатно, но озвученная сумма выплат, которыми одаривал их князь в периоды сражений, больно ударила по самолюбию его. До сих пор он был уверен в юродствующей нищете воинов, и уверенность эта служила предметом его затаённой гордости относительно себя. В глубине души Кичига осознавал, что сам он и в малой степени не обладает теми качествами, которые присущи этой категории людей. Будучи слаб, трусоват от природы и весьма посредствен во всём, он тем не менее обладал довольно завышенными запросами. И каждый раз, когда встречался ему кто-то хотя бы раз сжимавший оружие перед лицом врага, но не обладающий таким же достатком, то он, Кичига, с готовностью льнул к нему, доказывая себе и остальным то, что казалось ему очевидным. Он словно бы кричал: «Смотрите все! Вот воин, которого почитаете вы, хваля за доблесть его. И вот я со всеми недостатками своими и скромностью! Но что стоят геройские качества его и тот риск, которому подвергал он жизнь свою, когда не может позволить себе и части того, что с лёгкостью приобретут такие, как я! Смотрите и думайте: кто более значим в этой жизни – он, нищий, или я, который достиг многого!» Он давно позабыл уж, что тот достаток и возможности, которыми располагал он, есть следствие одного лишь добросердечия брата, и что сам он без помощи его не стоит и ломаного гроша. И, любя тереться рядом с людьми, ведущими дела с городскими мужами, он и забыл уже думать о том, что те терпят его из-за одного только родства с влиятельным чиновником. И сейчас ему претила уже одна мысль о том, что бывший воин, к которому набился он в друзья, когда-нибудь выберется из нищеты, став обеспеченнее, чем он.

– Но как ты можешь и мыслить о службе в варягах, когда воюют они не за Родину, а за деньги! – стоял на своём Кичига, уже начиная хмелеть. – И знаешь ли ты, кто идёт к тому Комнину из славян? Одни убийцы и воры, что не нашли себя в землях своих, не умея добыть хлеб честным трудом!

Слушая его, Болот поразился, как может человек, ни разу не выбирающийся за пределы Киевщины, судить о том, к чему никогда не имел отношения. Но, не став озвучивать напрашивающиеся слова, он сказал только:

– С чего ты взял, что не приносят они пользы Родине? Ведь не к германскому императору подались они и не к франкскому королю! Напротив, пошли они сражаться, защищая единоверцев наших от мусульман и католиков, что со всех сторон жмут их!

– Всё равно, нет чести в том, когда воюют за деньги! – вскричал Кичига и, позабыв в этот миг о пойле в удерживаемой кружке, расплескал часть его себе на плечо. – Вот если пришёл бы к Киеву враг, тогда взял бы и я оружие в руки! Но без этого нечего делать в войске ни мне, ни тебе!

Глядя на него, Болот хотел уже напомнить, что в последние годы враг часто подступал к воротам стольного города, но, насколько было известно ему, Кичига ни разу не удосужился не то что определиться в дружину, но даже и в самоё ополчение. Больше того – бывший воин просто не представлял собеседника своего на поле боя! Но всего этого не стал высказывать он Кичиге, продолжая надеяться, что тот сможет оказать ему помощь в поисках работы.

– Так что с заработком? – уточнил он. – Есть ли у тебя на примете люди, сколько-нибудь связанные со строительством?

– Вот это другое дело! – с важностью произнёс монастырский писарь. – Я поищу, поспрашиваю у людей, а ты не думай даже подаваться за море...

При этих словах его занесло так, что он, едва не упав со скамьи, пролил остатки зелья себе на живот. Поняв, что опять не рассчитал с питием, он с тоской подумал о том, что снова его дома ждёт взбучка от жены. И, вспомнив о ней, он закончил фразу:

– Всё равно тебя не отпустит жена! Впрочем, как и меня!

«Что я трачу время с этим самодовольным ничтожеством?» – подумал Болот. Он поднялся, не в силах больше выдерживать общество того, чью сущность только сейчас удалось рассмотреть, и, наскоро распрощавшись, вышел. Вечерело, и пора было подаваться в обратный путь ни с чем. Болот вышел за городские ворота, стараясь не смотреть в сторону дружинников, стоящих на их охране, но набранные новички совсем не знали его. Он вышел в поле, догнал обоз и сел на пустую телегу, пользуясь добротой возничего. Мужик попался словоохотливый, но Болот, совсем не расположенный к разговору, отвечал редко и невпопад, пока речь не зашла о плотницкой работе.

– Есть у меня один парнишка, так он, не будучи плотником, строит в городе! – произнёс возничий.

Слушая его, Болот оживился. Он спросил о себе и к радости своей услышал:

– Отчего не помочь хорошему человеку! Третьего дня буду на ярмарке, снова повезём зерно. Найдёшь меня там, а я, распродавшись, и сведу тебя с Талашманом!

Окрылённый надеждой, Болот шёл к себе и предвкушал, как обрадуются в его семье хорошей вести. Когда он почти дошёл уже до своего терема, то увидел, что семейство цыганки в полном составе высыпало к воротам своим, болтая о чём-то с бабой, проживающей напротив них. По всему видать, они только что подъехали на тройке своей из гостей, но, красуясь достатком своим, не спешили заводить её во двор. Завидев приближающего Болота, Бабич, видимо, захмелев от угощения, решил показать свою удаль перед женщинами своими, хоть сколько-нибудь оправдываясь за ту робость, что проявил он в конце драки, когда Болот ударом сшиб его тестя наземь. Проворно забравшись в повозку, он натянул вожжи и гаркнул, понуждая лошадей сдать назад. Те сдали, но этого недостаточно было для их хозяина. Продолжая натягивать вожжи, Бабич огрел лошадей кнутом, и те попятились дальше. Болот видел, что повозка неслась прямо на него, и понял, чего ждёт от него неугомонный сосед. Как хотелось ему, чтобы он, испуганный, бежал прочь, обнаруживая страх! Не доставляя ему такового удовольствия, Болот шагнул в сторону, когда задок телеги приблизился, и колесо пронеслось совсем рядом с ним, едва не задев. Не обращая внимания на усилия Бабича, он неторопливо продолжил путь, но скоро услышал, как кони дышат ему в спину. Через миг они уже обогнали его, и возница, заставив их подать вправо, остановил повозку прямо на пути идущего к своему жилищу человека. Он соскочил с неё и пошёл навстречу, стараясь не смотреть в глаза тому, кого только что задирал, совсем не рассчитывая на ответ. Болот взглянул на полную довольства рожу и едва удержался от удара. «Осмелел, успел уже оправиться ты от страха, петух! – думал со злостью Болот, заходя в терем. – Решил покрасоваться перед курицами своими, надеясь на терпение моё! Нет, только резать и уходить, уходить из села подальше, как только представится возможность!» Но, несмотря на владевшую им ярость, он прекрасно понимал, что для полного выздоровления Даромилы нужно время, как и средства, необходимые на обустройство на новом месте. «Заработаю денег в Киеве, и переберёмся в другое княжество, причём обязательно в город! – решил Болот. – Расправлюсь с этими гнидами, и сразу в путь!»

На третий день, как и было договорено с возничим, тот свёл его с Талашманом. Молодой паренёк с серыми, смышлёными глазами, не проявил никакой радости, узнав о намерении Болота устроиться в общину плотников.

– Коли так нужно тебе, так сведу со старшим! – заверил он. – Думается мне, возьмёт он тебя, да только… Не знаю, надолго ли удержишься у него!

– Да уж постараюсь! – заверил Болот, уверенный, что речь идёт о его усердии и хватке.

Талашман окинул его внимательным взглядом и хотел было что-то добавить, но удержался.

– Подходи завтра сюда же с утра. Отведу тебя к Вихтую, а там решай сам!

Пришлось переночевать в гостинице, и наутро, дождавшись в условленном месте паренька, Болот предстал пред очи Вихтуя. Тот, заседая за наскоро вырубленным столом, как раз раздавал указы подмастерьям. Тут же сидел высокий, широкий в плечах мастер Говза и, потупив взгляд, молча выслушивал то, что высказывал сейчас его начальник. Новенького уже ждали. Его усадили за стол и приступили к расспросам, которые приняты в таких случаях.

– Раньше строить приходилось? – спросил Вихтуй, уставившись здоровым глазом.

– С топором работал, но избы не ставил! – отвечал Болот.

– Ну а сам-то чем занимался? – встрял Говза, опередив вопросом своего старшего. – И не приходилось ли нам раньше встречаться?

Болот с первого взгляда узнал в них тех двоих, что гнались за Даромилой при мятеже, и решил утаить то, что выпячивать ему сейчас было совсем ни к чему.

– Детей грамоте обучал! – сообщил он, добродушно улыбаясь. – А если и видели меня где, так разве у господ, с чадами которых я занимался.

Вихтуй переглянулся с Говзой, и оба расплылись в довольных улыбках.

– Ладно, берём тебя к себе! – заявил наконец старший и взмахнул рукой в сторону строящейся рядом хорумины. – Видишь, терем для знатного боярина ставим! Иди пока в напарники к Талашману, работай с ним!

Когда с раздачей указаний наконец было покончено, Талашман повёл новичка с собой. Сразу принялись таскать брёвна, пилить и подрубать их, а потом поднимать наверх, укладывая венцы. Когда настало время обеда, оба вернулись к столу. Говза и другие подмастерья уже восседали за ним, готовясь принимать пищу. Каждый ел своё, то, что припасено было им, что для Болота было непривычно. Впрочем, не имея пока средств на плотную трапезу, он заранее не собирался составлять компанию никому. Окинув взглядом собравшихся, он сказал своему напарнику:

– Пойду лучше бревно к укладке подготовлю, потом как-нибудь перекушу!

Болот отошёл и взялся за топор, подрубая лапы. Но не успел он закончить с работой, как к нему подошёл Талашман. Открыв берестяной туесок, он достал из него ломоть хлеба с вяленым мясом и выложил перед напарником.

– Угощайся! – сказал он. – И давай без всех этих отказов. Я, когда пришёл сюда, тоже без деньги был. Сидел и смотрел, слюни глотая, как эти крохоборы свои припасы жрут!

Болот поблагодарил и, не тратя слов, не спеша принялся за трапезу, стараясь не показывать голода.

– Много заработал? – спросил он, откусив хлеба.

Услышав вопрос, Талашман поморщился.

– Третий терем ставлю, а Вихтуй всё гроши выплачивает. Когда брал, так горы золотые обещал, а как к расчёту ближе, так сразу о недоимках речь заводит. Там, молвит, труд попроще был, а вот здесь недоработки сплошные да ошибки! У него Говза только хорошую деньгу имеет да ещё парочка своих. Остальные, как я понял, надолго не задерживаются. Вот так же, как со мной, волокиту устраивает, обещаниями кормя!

– И что же, никто к ответу его не привлёк?

– Какой тут ответ! Вихтуй этот что рыба в воде! С городскими мужами знакомство имеет, да и, чуть что, за словом в карман лезть не станет! И в самом деле, поди докажи, что ты свою работу без огреха выполнил! Найдёт недочёты и все на тебя свалит, а людишки его подтвердят и глазом не моргнут!

– А кулаком по челу постучать?

– Ты разве не видел, как его глазки в стороны расходятся? – спросил Талашман, усмехаясь. – Не у всякого рука на калеку поднимется, да ведь и он всегда визг готов поднять, мол, были оба глаза здоровыми, а теперь, после удара, один совсем повредился! Поработают люди, надеждами живя, потом, осмотревшись, уходят, плюя, да только и всего. Мне вот ещё с прошлого строительства не уплачено и тех грошей, что обещано, да и другим тоже. Дождусь, когда обещанное выплатит, и уйду!

– А как же деньги за этот терем? – спросил Болот, удивляясь всё больше.

В ответ парень только отмахнулся.

– Хотя бы за ту работу получить!

– Да что же это за нелюдь такая! – воскликнул Болот. – Откуда он взялся, этот Вихтуй?

– Никто не знает! – отвечал, пожимая плечами, парень. – Только таких ещё поискать по белому свету! Крадёт не только у работников своих, но и у заказчиков, обсчитывает их как ни попадя! О прошлом лете, когда клич бросили черниговской дружине помочь, что подалась в Вендию рыцарей бить, так он прилюдно два рубля серебром пожаловал. Теперь ходит гордый от того, что из наворованных денег на благое дело пожертвовал!

Талашман хохотнул и не удержался от похвальбы.

– Я ведь тоже, молодым делом, туда подался! Правда, не успели мы с обозом своим, уже к концу войны прибыли. Глядим, а нас там и не ждёт никто – ни добра собранного, ни ополчения нашего! Ну, знамо дело, мы помощь всю распродали и на ту деньгу в обратный путь пустились. Едва хватило до Киева, а то ведь не то что с добычей, так, дал Бог, хотя бы с голоду в дороге не помёрли!

– И много вас таких, кто за оружие готов был взяться? – полюбопытствовал Болот.

– С Киевщины мало! – признался парень. – Всё больше севрюки с Черниговщины. Тем ведь всё одно где сражаться, лишь бы кровушку лить!

Болот улыбнулся, не спеша сознаваться, что и сам он по матери северянин, и спросил:

– А ты сам-то какого роду племени будешь?

– Радимич я! – признался Талашман. – У нас тут полян, почитай, и нет! Разве только Вихтуй и Говза ими представляются, да не похоже на то! А так со всей Руси народ собрался: вятичи, дреговичи, древляне… Есть даже от бродников один, Уруп, так тот божится, что как раз перед нами в Вендию поспел. Там, бает, к той дружине черниговской примкнул и повоевать успел! Только мутный он какой-то, уж и не знаю, верить ли такому! Толком топором не владеет, зато Вихтуя только что не вылизывает! Постоянно рядом с ним трётся и, коли надобность какая, так на посылках бегает. Потому и числится в своих, и деньгу получает большую, чем мы!

Болот снова улыбнулся, но, не желая объявляться прежде времени, промолчал.

– Что, не раздумал ещё здесь время да труд попусту тратить? – спросил Талашман, помолчав.

– Не раздумал! – отвечал ему напарник. – Как бы там ни было, опыта плотницкого поднаберусь, да и те же гроши потребны, пусть и не в той сумме, что обещает Вихтуй!

Он проработал на стройке две недели. Талашман, не дождавшись окончания её, ушёл уже на второй день, перед тем сильно поругавшись с Вихтуем. Но прежде он свёл Болота со старухой, сдающей угол, у которой проживал сейчас сам, чему тот был несказанно рад. Бабка согласилась подождать с оплатой, и теперь он трудился в надежде, что всё же получит заработанные деньги в достаточном количестве. «И в самом деле, – подумал он. – Пусть этот Вихтуй и подлец, но ведь должен же и он соблюдать какие-то правила! Уж не знаю, что произошло между ним и Талашманом на самом деле, но ведь работают пока другие! Погожу и я, а там посмотрим, что начислят мне за труд!» К исходу второй недели разбитной мужичок, который теперь стал его напарником вместо Талашмана, сказал:

– Что делаешь ты в этом месте? Разве не видишь обман в глазах Вихтуя? Рано или поздно все, работающие здесь в подмастерьях, будут вышвырнуты без денег, как щенята в прорубь. Ладно я, со своим разбойным прошлым, о котором известно ему, но с тобой уж точно не будет поступать он честно!

И Болот внял доброму совету. Он ушёл в тот же день, заручившись обещанием Вихтуя выплатить заработанное им сразу же, как расплатится за терем боярин. Покинув Киев, Болот снова занялся охотой. Изредка он наведывался в город, следя за ходом строительства, но когда уже было покончено с ним, то и тогда не получил денег.

– Не рассчитался пока боярин! – развёл руками Говза. – А Вихтуя не ищи, он у родственника на похоронах. Быть может, к концу недели вернётся!

Через полмесяца Болот снова приехал в Киев и нашёл Вихтуя, но тот всё тянул, ссылаясь на отсутствие денег. Подошла к завершению и другая стройка, и Болот не знал уже, где искать ему своего должника. В следующий свой приезд он заехал к бабке отдать обещанные ей деньги, вырученные охотой, и неожиданно для себя застал в теремке Талашмана.

– Уж не чаял я застать тебя в этот час! – сказал ему Болот, после приветствий. – Разве не трудишься ты у кожемяки, как собирался тогда? Али тоже нечист на руку тот мастер, расплачиваясь с работниками своими?

– Не скажу худого слова о нём! – признался паренёк. – Вот только не по мне труд этот. Сейчас хожу, ищу что-нибудь подходящее, да не знаю, право, надолго ли!

Болот внимательнее присмотрелся к бывшему напарнику своему и удивился, как прежде ему не пришла в голову мысль, посетившая сейчас.

– Послушай, ты ведь так и не получил своё от Вихтуя? – спросил он, заранее предугадывая ответ.

Талашман подтвердил, и Болот продолжил:

– Знаешь, как найти его?

– А что там искать? – пожал плечами тот. – Пойдём проведу тебя к его терему. Совсем недалече живёт он с женой и дочерью, я бывал там с племяшом его, Дроном!

Болот вспомнил этого паренька, скромного и трудолюбивого, числившегося среди тех плотников, которых Вихтуй с Говзой не обходили с оплатой.

– Надо же! – посетовал он. – У такого отрока родной дядя – гнида! Веди меня в тот терем, пообщаемся!

Они выждали до вечера и нашли нужное им жилище. На стук в ворота вышел сам Вихтуй, дожёвывая что-то на ходу. Он никак не ожидал увидеть перед собой таких гостей и некоторое время растерянно хлопал здоровым глазом, не зная, что ожидать от них. Наконец, придя в себя, он посторонился и пригласил в терем. Болот отказался, не желая тревожить разговором его семью, и сразу перешёл к делу.

– Доколе будем мы ждать положенного от тебя? – спросил он.– Зачем тянешь, не желая платить? Ведь может дойти и до того, что пострадаешь из-за нерасторопности своей!

– Что, поставишь в угол за невыученный урок? – усмехнулся Вихтуй. – Что сделаешь мне, учитель?

Тон его чрезмерно задел бывшего воина, и он, желая сбить спесь, счёл нужным уточнить:

– Так ведь не только учительствовал я, но и служил в дружине! Хотя бы в том же походе, на который пожертвовал ты ворованную деньгу! Так что могу в угол поставить, а могу и голову снять!

– А ты не пугай! – прокричал Вихтуй что есть мочи, отчего-то повернув голову к терему.

«Видать, кто-то в гостях у него, да не торопится показаться!» – догадался Болот и, надеясь ещё на возможность получить долг, уточнил:

– Так что, ждать нам своего?

Вихтуй сник, понимая, что в этот раз загрезила хорошая трёпка, и гоношистость его улетучилась, уступив место сговорчивости.

– Сейчас не готов рассчитаться с вами! – сказал он, загрустив. – Надо ещё посоветоваться с Говзой, ведь именно он оценивает работу каждого!

– Уж он насчитает! – протянул с недоверием Талашман.

– Зря ты так! – укорил его Вихтуй. – Мы же все христиане и русские люди, ари, не должны подводить друг друга!

– Кто? – переспросил его Болот.

– Ари! – уверенно повторил его должник. – Я аря, ты, Болот, и ты, Талашман! Все мы потомки древнего народа со священной кровью, единственно относящегося к людской природе!

– А что ж остальные? – спросил Талашман, усмехаясь.

– Другие – суть животные, не мы! Не совсем человеки они, но давят нас, пользуясь наивностью нашей! Потому должны мы держаться вместе и не обижать друг друга, ведь есть ещё вокруг нас те, кто достоин гнева нашего! Приходите завтра на Жидовинскую улицу. Строим мы терем для ростовщика одного, там и получите свои деньги!

Глядя на доморощенного оратора, Болот не стал поправлять его. «Главное, – решил он, – заполучить свои деньги, а там уж можно вернуться и к ариям, проверив, настолько ли священна их кровь!»

Следующим днём они подошли, но вместо двоих их встретили пятеро. Кроме Вихтуя и Говзы, за столом поджидали Дрон, незнакомый Болоту паренёк, видимо, устроившийся недавно, и Уруп. Сам Вихтуй был изрядно пьян. С ходу из уст его посыпались угрозы, и Болот, оглядев всю компанию, понял, что денег сегодня им не дождаться. Конечно, можно было бы вступить в драку, которая им навязывалась Вихтуем, но сейчас бывший воин хотел её меньше всего. И дело не в том, что пятеро против двоих – заведомо проигрышный расклад, при котором вряд ли смогли бы они оторваться на должнике своём в полной мере. Болот видел, что ни Уруп, ни Дрон, ни принятый вместо него парнишка совсем не горят желанием драться с ними. Потупившись, молчал даже Говза. Никто из них не рвался в бой, но, в силу зависимости своей от старшего, они вынуждены были становиться заложниками событий. И, не желая их втягивать в склоку с Вихтуем, Болот сказал Талашману:

– Пойдём отсюда! Перенесём встречу на то время, когда будет готов к разговору наш должник!

Они развернулись и пошли, но скоро услышали топот ног за собой.

– Что, вот так и уйдёте, даже не плюнув?! – прокричал догнавший их Вихтуй.

За ним, не спеша, стараясь не опережать друг друга, следовала остальная четвёрка, и Болот понял, что представлению суждено продолжиться.

– Ты знаешь, с какими людьми я знаком?! – снова прокричал пьяный Вихтуй, обращаясь к Болоту. – Я завтра же пожалуюсь тиуну, что ты с меня деньги вымогаешь! Нет, я самому князю челобитную напишу! Нет, я лихим людям на вас укажу, и тогда, если решу, закопают вас, мёртвыми или живыми!

Он уже с трудом держался на ногах, и Болот даже не счёл нужным ответить. Он снова развернулся, готовый уйти, но услышал крик:

– Ты погоди!

Вихтуй стоял перед ним, пошатываясь, и было видно, что ему страсть как хочется заявить о себе перед своими работниками. Ему срочно требовалось добраться до кого-нибудь кулаком, но он побаивался, что на деле может выйти как раз обратное. Он окинул взглядом спокойного на вид Болота и вдруг, позабыв о нём, с руганью бросился к ожидавшему в стороне Талашману. Но тот вскинул руки, готовый к драке, и кавалерийский наскок захлебнулся, застопорился в двух шагах. Говза, не ожидая, чем закончатся кривляния Вихтуя, подскочил к нему и потащил в сторону, стараясь не сильно сжимать его в своих объятиях. Тот вырвался, но его снова перехватили. Под непрекращающуюся пьяную ругань это действо повторилось ещё и ещё, пока на пути одноглазого поединщика не встал Болот.

– Оставь его! – громко произнёс он. – Но коли хочешь честного боя, так давай обойдёмся без кривляний!

Вихтуй присмирел, но через мгновение снова разразился руганью.

– Ты не знаешь, за кого вступаешься, Болот! – кричал он в перерывах между ними. – Этот Талашман затем только и отправился в Вендию, чтобы собранные дружине вещи продавать!

Затем он, обведя взглядом работников своих, снова выкрикнул:

– Слушайте все! Они с Болотом пожертвования наши присваивали и одежду, для них собранную, местным жителям распродавали!

Крикливый оратор снова направил свой глаз на Болота и всё с той же злостью прокричал:

– Что с того, что ходил ты на войну? Показался там и сбежал, хвалясь в смелости своей! Вот я вложил своё, жертвуя братьям нашим, а что вы?! Что сделали вы с Талашманом?! Вот Уруп, тот действительно воевал, ему и уважение от меня и от всех, кто стоит здесь!..

– Да! – напомнил о себе его прихвостень, понимая, что хозяин только и ждёт, когда вступит он в дело. – Я воевал там, а что делали вы?!

Он подошёл к Болоту сбоку и, когда тот вынужден был развернуться к нему, положил руку ему на плечо, отвлекая внимание. Болот не видел, как за спиной его Дрон с напарником своим, зайдя сзади, схватили Талашмана за руки и удерживали его, пока не подскочил к нему Вихтуй. Теперь уж он смог дотянуться до обездвиженной цели! Махнув кулаком, он всё же коснулся лица его и теперь, снова оттянутый Говзой, успокоился. Когда Болот, не вдаваясь в споры с Урупом, наконец освободился от цепких объятий его, то даже не понял, что произошло в эту минуту за спиной его. Талашман всё так же молча стоял на своём месте, в то время как остальные уводили своего выдохнувшегося предводителя прочь. Когда они уже покинули Жидовинскую улицу, Талашман тронул скулу и произнёс раздосадованно:

– Достал-таки, зараза!

– Когда он успел? – удивился Болот и, когда Талашман объяснил ему, спокойным тоном продолжил: – Нельзя так оставлять эту подлость!

Тем же вечером в одну из киевских церквей вошёл чернявый молодой мужчина с горящим взглядом карих глаз.

– Скажи, святой отец, – обратился он к священнику, готовому уже покинуть храм после вечерней службы, – как быть мне с грехом моим, когда немало я умертвил людей, служа князю в дружине его?

– Кого же пришлось умертвить тебе, сын мой? – участливо спросил облачённый в рясу старик.

– Много приняло смерть от руки моей, отче! И половцев, и германцев, и русичей!

– Нет греха в том, что губил ты врагов, защищая Родину свою! – торжественно провозгласил священник.

– Но что это, Родина, и как понимать её? – спросил прихожанин, которого старик никак не мог припомнить.

Он вгляделся в тюркские черты лица его и спросил, подозрительно сощурившись:

– А ты крещёный?

Болот, ни слова не говоря, полез за пазуху, собираясь извлечь нательный крест, но священник остановил его, устыдившись неверия своего.

– Не надо! – поспешно произнёс он и, решив, что этот степняк не вполне ещё овладел языком русским, пояснил: – Родина – это место, где ты родился и вырос, род твой и друзья, земля, на которой ты живёшь, и всё то, что лежит в душе твоей, когда вспоминаешь о них!

– Но как тогда быть, если лишил жизни ты соседа своего, когда поносил он род твой, поднял руку на друга и позарился на землю твою?

– Тогда тяжкий грех принял ты на душу свою! – отвечал настоятель, не задумываясь.

– Да разве не один враг предо мной, когда угрожает он мне и семье моей и когда собирается только напасть, метя в того, кого и не знал я раньше!? Отчего должен терпеть я одного и губить другого? Отчего в одном случае защищать Родину свою грех, а во втором слава? Ужель князьям только решать, когда стоять нам за честь!

Священник какое-то время молчал, опешив от услышанного, но скоро собрался с мыслями и произнёс тоном, не допускающим возражений:

- Лишить жизни доброго христианина – непростительный грех! Смирись и терпи, вознося молитвы и каясь! Сколь угодно можешь сразить ты воинов на поле брани, но не должен поднимать руку на ближнего своего! Оставь Господу вершить свой суд над ним, сам же смирись и терпи, не ропща на судьбу!

– Но отчего не утруждаем мы Бога, разя врагов по приказу князя, защищая и тех, кто, может быть, завтра сам станет врагом нам?

– Иди и не испытывай терпение моё своими вопросами глупыми! – возвысил голос настоятель. – И так уж достаточно времени потратил на тебя!

Не произнеся больше ни слова, Болот взглянул на иконы, расставленные вокруг, и вышел.

В один из солнечных дней позднего лета, когда созрели уже колосья на полях, в ворота Любы постучали. Открыла сама хозяйка. Невысокий молодой паренёк, переминаясь с ноги на ногу, поздоровался и спросил:

– А где хозяин? Мне бы с ним перетолковать!

Даже и мысли не возникло у неё звать Бенеша. К незнакомцу вышел Бабич, и парень, стянув с головы шапку, поклонился.

– Здрав будь, хозяин! – сказал он. – Сказывали мне, что можно сбыть тебе коня. Есть у меня каурый, такой, что и не удержать, когда...

– Где конь? – перебил его Бабич вальяжно. – Веди, посмотрю!

– Он там, сразу за окраиной села! – взмахнул рукой парень. – Дорого не прошу, ибо срочно деньги нужны, ведь поиздержался в долгой дороге...

Но Бабич, давно привыкший к подобным речам, уже не слушал его. Широкими шагами он направился к окраине и вскоре, выйдя на пригорок за селом, в низине увидел коня.

– Хороший конь, не пожалеешь, хозяин! – заверил незнакомец.

– Посмотрим! – буркнул тот. – А что там за второй с конём?

– Так помощник мой! – ответил парень, удивляясь вопросу. – А как же без него? Беспризорной, что ли, животину оставить здесь?

Второй стоял за конём так, что отсюда совершенно не видно было его лица. Но, успокоенный своим сопровождающим, Бабич пошёл вперёд, и, когда уже до предмета его внимания остались считанные шаги, из-за морды коня показалась голова Болота. Увидев его, Бабич застыл в изумлении и испуге, но когда сосед его стал приближаться, толстяк бросился назад, позабыв, что следом идёт другой. Талашман раскинул руки, готовый вцепиться в подбегающего к нему барыгу, но тот бросился в сторону, проявив неожиданную для его комплекции прыть.

– Оставь его! – крикнул Болот уже с седла и поскакал вдогон, срывая с луки аркан.

Преследование длилось недолго. Брошенная умелой рукой петля опустилась ниже плеч и захлестнула, заставляя валиться наземь. Откуда-то сверху навалилась тяжесть, и Бабич впечатался в сырую землю, набив рот жёсткой травой. Болот, не говоря ни слова, достал нож и запрокинул голову лежащего под ним толстяка. Тот, хрипя, пытался что-то сказать, но он не слушал его. Воткнув клинок у самого уха, Болот провёл им к другому, режа, словно жертвенного барана, и поднялся, когда тело под ним забилось в конвульсиях. Из зияющей на горле раны потоком стекала кровь, заставляя темнеть зелень травы.

Болот глубоко вздохнул и огляделся. По синему небу лёгкой дымкой плыли редкие клубы облаков, а вдали, за обширным полем, тёмными пятнами редели холмы. Его переполняла такая радость, какой давно не испытывал он с того времени, как оставил службу. Он перевёл взгляд на подошедшего напарника и улыбнулся.

– Горазд ты с арканом управляться! – заметил Талашман. – С мечом, поди, не хуже справляешься?

– Не хуже! – сознался бывший дружинник. – Ты подожди здесь, сейчас отвезу труп к тому перелеску, чтоб не нашли его раньше времени!

Беляна с Даромилой уже ждали его в Киеве в доме хозяйки Талашмана, но, возвратившись в город, Болот не спешил предстать перед семьёй. Он с товарищем своим долго ещё поджидал Вихтуя около терема его, и когда тот подкатил на тройке, то внезапно обнаружил себя в обществе их. Растерянного Вихтуя втолкнули в свой же двор, и Болот, развернув к себе, сшиб его ударом в лицо. Тот вскрикнул, падая, но сейчас обоим было безразлично, видят ли их вихтуевские домочадцы.

– За что! – заныл их знакомец, и они, смеясь, переглянулись.

Вихтуй не переставал удивлять своей непосредственностью, но разъяснять очевидное ему никто не потрудился. Он приподнялся на колени, не решаясь встать на ноги, и Талашман ударом ноги вернул его в исходное положение, добавив красного месива на его лице.

– Не надо, хватит! – вдруг завопил одноглазый как можно громче, надеясь, что кто-нибудь вбежит во двор. – Поколотили друг друга, и будя!..

Он втянул окровавленным ртом побольше воздуха, собираясь выкрикнуть что-то ещё, но Болот кивнул Талашману, и в руке его сверкнула сталь. Паренёк склонился над лежащим и всадил нож в грудь, вытащил и снова готов был повторить удар, но Вихтуй, вскинув руку, растопырил пятерню, закрываясь, и, имея ещё силы к сопротивлению, внезапно заскулил:

– Не убивайте! Не надо! Я ведь ничего такого не сделал вам, чтобы...

Они уже и так долго возились с ним, и надо было заканчивать с их затянувшейся беседой. Оставалось что-то одно: добить это визжащее существо или оставить с раной, напоминающей о знакомстве с ними. Болот мгновение размышлял, сжимая нож в руке. Он вспомнил ту ложь, которую пришлось услышать ему при устройстве к Вихтую, свои надежды на заработок, когда трудился на строительстве даром, подлость его при последней встрече и бегущую в ужасе девочку, лишённую родителей. Сталь вошла в самое сердце, и Вихтуй, вскрикнув, обмяк. Провернув рукоять, Болот вытащил нож и вытер кровь с лезвия о рубаху на трупе.

– Теперь пошли! – бросил он. – Ничто больше не держит нас в Киеве!

Когда во дворе раздались истошные женские вопли, оба они были далеко уже от того места, мчась на вихтуевской тройке прочь.

– Ну, ты куда теперь? – спросил Болот, отвязывая своего коня от коновязи у постоялого двора.

– Подамся в Смоленск, к князю в дружину. А не получится – в Византию в варяги! Слыхал я, уважают там русичей, так что не пропаду. Может, со мной?

– Куда мне в варяги с неприкаянной семьёй! – сказал Болот. – И в Руси теперь два пути: либо в дружину к князю, либо к лихим людям. Ни то, ни другое не прельщает меня, подамся лучше на восход, к вольным людям, что зовут себя казаками.

– К половцам, что ли? – уточнил Талашман, прослышав уже, что те часто называют себя так.

– Дальше, гораздо дальше! – отвечал Болот. – Там, на самом краю Великой Степи, живёт народ отца, а значит, и мой.

– Что, так всё наскучило здесь? – усмехнулся товарищ.

– Нет, много было хорошего и милого сердцу, многое дорого. Как забыть натопленную печь в избе, ласковый голос матери и сказки, что рассказывала на ночь бабушка? Деревянный меч, вырезанный дедом для игр с соседской ребятнёй, и девичьи взгляды, когда настала пора первой любви!

Болот вздохнул и, не желая продолжать затянувшийся разговор, вскочил на коня и бросил:

- Прощай, Талашман! И не поминай лихом!