Глава 30
Свой путь
В Чернигове никаких торжеств по случаю возвращения остатков дружины не устраивали. Князь Олег с каменным лицом выслушал весть о гибели своего сына и священника, и пригласил Георгия с Горисветом в терем, приказав остальным дожидаться во дворе. Вскоре десятник объявился вновь и, сверкая белозубой улыбкой, провозгласил:
– Надёжа князь выплатит каждому, равно и семьям погибших, оклад за месяцы, что провели мы в пути, и одарит сверх того! И ещё: наберёт он новую дружину, в коей десятниками поставит всех воинов, вернувшихся из нашего похода! Те же, кто был десятниками, теперь сотники, а воеводой у нас названный сын его – Георгий!
При этих словах дружина взорвалась радостными возгласами, и Горисвет продолжил, уже перекрикивая их:
– И ещё: князь Олег, преисполненный скорби по погибшему сыну своему, не может дать пир в честь возвращения нашего, но велел выкатить три бочки мёда, дабы помянули мы Ратмира и всех погибших!
Возгласы переросли в дружный рёв, и новоявленный сотник, преисполненный важности, хлопнул Болота по плечу.
– Знаю, ведомо тебе, что друг твой Белояр остаётся в дружине! – сказал он. – Иди и ты к нам! Уж тебе, при способностях твоих, найдётся начальное место!
Болот ждал этого вопроса и давно обдумал ответ на него.
– Спасибо за честь! – произнёс он. – Вот только не с руки нам с Беляной оставаться здесь. Знаешь сам, что в немилости она у попов, а теперь каждый дружинник ваш знает в ней ведунью.
– Что ж, к Милославу своему?
– И там тоже не ждут нас! – заверил Болот, усмехаясь. – Подадимся в Киев, к князю Святополку. Не слыхал никто там о жене моей, и верю, придётся ко двору меч мой.
– В добрый путь! – произнёс Горисвет, посерьёзнев. – Даст Бог, не сведёт нас судьба в бою, ибо не питает дружбы князь наш к Святополку, равно как и он к нему!
Новоявленный сотник отошёл, и Болот поспешил к Беляне, которая стояла с Белояром и Златой, готовясь к расставанию с ними.
– Что, всё же решил в Киев? – спросил Белояр, заметив, с каким выражением лица отошёл от Болота Горисвет.
– Туда! – подтвердил сотник. – Хотя и не лежит больше душа к службе князьям!
– Переменился же ты в предпочтениях своих за полгода! – удивился воин. – Отчего так наскучила тебе служба?
– А что славного в ней? – переспросил Болот – Постоянные стычки в междоусобной возне, при которой губятся люди в том же количестве, что и в Вендии от мечей крестоносцев! Переполняются славянами рынки рабов, и жиреют с этого сами князья, караимы да рахдониты, что из торговых гостей превратились в постояльцев на Руси. Живой товар из чуди, славян, северян и других народов сплошной вереницей растянулся от удельных княжеств к Русскому морю и дальше, во все халифаты, земли обширной Византии и папской Италии!
– Что же с того? – пожал плечами Белояр. – Наше дело – помахивать мечом, а кого рубить, кого защищать – князьям виднее...
В этот миг из терема вышел Олег Гориславич в сопровождении Георгия. Проходя мимо Белояра, юноша сказал что-то вполголоса приёмному отцу, и тот остановился, разглядывая незнакомого воина.
– Ты просишься в дружину мою? – спросил он.
– Хочу служить тебе, князь! – отвечал Белояр.
Олег окинул взглядом жавшуюся к мужу Злату и снова спросил:
– Что без детей?
– Народим ещё! – услышал он в ответ.
– Добро, служи и приноси мне сыновей, таких же ладных воинов, как и ты!
– Выращу из них отличных бойцов, будут верным мечом тебе и потомкам твоим! – твёрдо произнёс Белояр, и князь продолжил путь, довольный ответом.
Болот, на время разговора отступивший в сторону, снова приблизился и спросил, не скрывая иронии:
– Верным мечом? Разве затем мы приходим в Явь, чтобы служить кому-то?
– А как иначе прожить на Руси, не опускаясь до смердов? Взять тех же лютичей, которых вдосталь насмотрелся ты в Вендии! Храбры и никому не подвластны, но разве есть у них сила пред королями Запада? Ждут их неисчислимая печаль и горе, когда вновь двинут на них полки свои рыцари, ведь не будет единства среди них пред лицом великой опасности! Нет, только князья опора всему, и лишь те живут, не смердя, кто стоит рядом с ними, служа верным мечом, псом или нагайкой!
Ничего не сказал в ответ ему Болот, не стал спорить с бывалым воином, уверенным в своей правоте. Тепло распрощались молодожёны с Белояром и супругой его и сели на коней, ища себе счастья в малознакомой стороне.
Не прошло и месяца, как Белояр снова встретился с Болотом, но уже в Киеве. Олег Гориславич, прослышав о расправе в Корсуни над Постником, примчался к Великому князю, взяв в число сопровождающих воинов и его, Белояра. Пока князья вели беседу в тереме, десятник спросил одного из начальных людей Святополка о своём друге, и тот не без труда припомнил.
– Из Вырьева? – переспросил он. – Кажись, знаю такого! Не то из торков он, не то из берендеев, чернявый такой.
– Что же он, десятником или сотником? – спросил Белояр.
– Нет, простым воином. Хватает у Святополка и своих, достойных чести!
– Как бы мне свидеться с ним, боярин? – попросил черниговец. – Уж столько прошли вместе, что он мне всё равно что брат.
– Раз так, подсоблю! – согласился святополковский сотник, польщённый тем, что его назвали боярином.
Он отправил воина на поиски Болота и остался выжидать, желая убедиться, что приказ его выполнен.
– Первый раз в Киеве? – спросил он с некоторым превосходством в голосе.
– Первый! – признался десятник. – Вот только, находясь всё время при князе, так и не рассмотрел толком его.
– А есть что посмотреть, право слово! – важно заметил киевлянин. – Купола церквей и теремов многих – из листов золота, площади забиты товаром, иноземными гостями доставленным, а девицы! Какие девицы у нас!
– Видал я девиц ваших, приметил, с князем проезжая! – сказал Белояр. – Вот только наши, черниговские, краше! Очами волооки, волосами темны и станом...
– Довольно! – рассмеялся сотник, скаля крепкие зубы. – Известно, что всяк своих женщин нахваливает, и нет проку спорить о них!
– Так ведь не только девицами богат Чернигов! – не сдавался Белояр. – Всякого товара полно у нас, и богатств в нём никак не меньше, чем в Киеве!
– Пусть так! – продолжая смеяться, сказал киевлянин. – А цыгане есть у вас?
– Что за народ? – удивился десятник. – Не доводилось слыхать о таком!
– Так и мы недавно узнали о них! – сообщил сотник. – Чудное племя! Сперва я подумал, что это карликовые евреи: такие же крикливые, наглые и лживые. Но затем присмотрелся к этой своре и понял, что до евреев им, как до Киева ползком! Что бы там ни было, но никто не обвинит жидов в глупости. Они повсюду славятся своей изворотливостью и, приходится признать, многими умениями по части ремесла. Цыгане же уБоги как видом своим, так и способностями: ни к чему более не пригодны, нежели воровать, грабить при полной беспомощности жертвы или морочить головы всяким простакам и дурам. Даже их одежда вопиет безвкусицей: какие-то узоры на ней, независимо от состояния владельца, отсутствуют начисто. Вместо них убогая пестрота, причём такая, будто на сию одежду одновременно выплеснули разную краску из нескольких вёдер! А их танцы! Тебе когда-нибудь приходилось видеть это зрелище? Пока их мужики, схватившись за инструмент, доводят до бешенства всех собак, бабы, задрав вверх руки, трясут телесами, словно подверженные падучей, и лишь в этом постыдстве заключается то, что они называют танцем! Люди, которым приходится наблюдать эти уБогие дёргания, плюются и спешат прочь, кроме тех, в ком чувство отвращения подавляется жалостью – те жертвуют монеты, словно безродным нищим калекам. Одни только ростовщики да купцы с Запада, отмечая выгодные сделки, зовут их на свой шабаш, находя удовольствие в цыганских завываниях, визге скрипок и кружении трясущихся телес!
Подошёл Болот, и Белояр отметил разительную перемену, произошедшую в его друге. Взор его потух, и лицо осунулось.
– Ну рассказывай! – сказал десятник, обнявшись с товарищем. – Как служба, жива ли, здорова ли Беляна?
– Служба как служба! – пожал плечами Болот. – Стрелком в одной из сотен. Сидим на месте безвылазно, ничем не перетруждаемся! Беляна свой дар прячет, наученная горьким опытом. Когда худо кому – бежит прочь, пока слабости своей не поддалась. И то дело: излечи одну, вторую, и пошла слава! Сначала добрая, а затем и чёрная. Знаешь сам, каково ведуньям в городах русских!
– Теперь знаю! – согласился Белояр. – Что ж, так и сидит в тереме?
– Прядёт да вышивает, как и все! Вы-то как со Златой? Привечает ли князь?
Разговор затянулся. После общих фраз вспомнили былое, и лёгкая пелена заволокла глаза их. Вспомнились лица тех, кого не вернуть, и голоса их...
А тем временем в княжеском тереме шёл другой разговор.
– Нельзя оставлять смерть христиан русских без ответа! – волнуясь, говорил Олег Гориславич. – Соберём воинов со всей Руси и пойдём на Тавриду! Перебьём там иудеев, караимов, а заодно и всех остальных, кто торгует рабами. Вернём весь полон русский из империи и только тогда отдадим ей Корсунь с освоенной греками землёй. А в самой Руси издать надобно закон о смерти для всех работорговцев, чтобы впредь ни единого славянина на невольничьи рынки не поступало!
– Вижу, что готов ты к войне с императором византийским? – сказал Святополк. – Но разве не нашёл ты в его лице благодетеля?
Олег не сразу ответил, обдумывая ответ:
– Да, добросердечие Алексея и жаждущая правды душа его позволили мне возвратиться в пределы вотчины своей! – произнёс он наконец. – Знаю, как много благих намерений замышлял воплотить он в начале царствования своего. Но вот уж минуло пятнадцать лет, а мало изменилась Византия: те же звери у трона, что выстилают путь трупами невинных, та же ложь, предательство и стремление к наживе!
При последних словах Святополк напрягся, вспомнив о переяславских событиях и примеряя их к себе, но, кажется, его собеседник действительно говорил только о константинопольских царедворцах. Глаза давно уже не молодого Олега вспыхнули задором юности и давно копящимся гневом, и голос окреп, высказывая то, что лежало на душе:
– Всё осталось по-прежнему в окружении Алексея: те же сановники, те же законы и бессилие власти! Чего же стоит правитель, желающий правды и крепости Отечества своего, но не способный к воплощению задуманного?
Великий князь снова всмотрелся в глаза собеседника, желая понять, что стоит за его словами: присущая ему простота или изощрённый упрёк. Тем временем Олег с жаром продолжал:
– Комнин честен и добр, но этого недостаточно, чтобы терпеть его слабость и своеволие сановников! Зачем нам бездействовать, глядя, как ежегодно продают тысячи доверившихся нам людей?
Князь замолчал, понимая, что высказанного достаточно, и в ожидании ответа обратил свой взор в глаза Святополка, словно пытаясь заглянуть в душу.
– Не пришло время воевать с греками! – стараясь придать голосу вескости, произнёс Великий князь. – И указ о запрете работорговли издавать рано: как умерить аппетиты своих волков? И князья, и бояре, и прибившийся к ним люд, великий прибыток с того имеют, ведя войны друг с другом! Грабят и полонят, набивая мошну на продаже в рабство, и не знают меры в алчности своей! Жду помощи от тебя в становлении сильной единой власти, чтобы навсегда прекратить усобицу на Руси и тем вернуть покой народу нашему!
«Даже сейчас умудрился Святополк позаботиться о власти своей! – с раздражением подумал князь Олег. – Когда же сможем мы мыслить не только о том, что ближе себе!»
– Скажи, отчего переживаешь ты так за простой люд? – с удивлением спросил Великий князь. – Ведь мало найдёшь князей, понимающих тебя: один ты был в плену – не они.
– Почему все думают, что понять беду другого можно, только бедствуя самому? – возразил Олег Святославич. – Неужели душа человеческая, следуя примеру Спасителя нашего, не способна переживать за ближнего своего, не претерпевая сама? Да, я видел, как продают русичей, видел их несчастное положение у жестоких хозяев, но сам ведь того, что испытывают они, не прошёл! Так неужто один я пекусь о благе народа нашего, почему так глухи к чужим мольбам другие?
– Мало таких, как ты! – усмехнулся Святополк. – Народ, в большинстве своём, чувствует лишь своей толстой шкурой, и если и способен понять распятого, то только тогда, когда на том кресте повисел сам! Нет у нас сил ссориться с Византией сейчас! И не пойдут князья туда, где не ждёт их нажива! Где найти таких, как ты, чтобы, пренебрегая разором земель своих, сражаться за смердов в чужой стороне!
– Отчего решил ты, Святополк, что земле моей грозит разорение? – спросил Олег, нахмурясь.
– Да разве не ведомо тебе, что осадили касоги с ясами Белую Вежу, и со дня на день падёт она, если не взята уже. Верно, не застали тебя вести в пути, раз не повернул коня, спасая вотчину свою!
Эта весть действительно была неожиданной для князя Олега. Белая Вежа, или Саркел, на хазарский лад, раскинулась островком среди безбрежной степи, на самом перекрёстке торговых путей. Много ремесленников проживает в городе этом, много пахарей прижилось за пределами его. Но главный доход в казну Чернигова, поступающий из Белой Вежи, давала торговля. Промедлить – значило потерять этот лакомый кусок и тем самым обнаружить слабость, и Олег не стал терять время. Поспешив распрощаться с Великим князем, он поскакал в Чернигов, надеясь успеть с дружиной на выручку осаждённым беловежцам.
А на многие вёрсты от стольного Киева, в Вырьеве, шла своим чередом жизнь. Княжество хотя и медленно, но восстанавливалось после разгрома, учинённого половцами. Оратаи готовились к пахоте, снова переполнился товаром городской рынок, и в полной мере восстановилась торговля.
Дела Натана шли в гору. Он больше не хотел связываться с продажей рабов, и ему вполне хватало того дохода, что имел он с мёда, льна и торговли заморскими товарами, поток которых наладил с помощью того же дяди. Соломон давно уже не навещал его. Вызванный в Венецию, он всё не возвращался, и Натан, узнав о беременности своей Анфисы, сыграл свадьбу без него. Никаких торжеств не было. Они обвенчались в вырьевской церкви и отметили событие это скромным застольем в обществе купцов и людей, с которыми Натану приходилось иметь дело. Со стороны невесты вообще никого не было, и общество получилось довольно скромным. Но все эти мелочи совсем не расстраивали молодожёнов. Они были вместе, полны сил и счастья. Первые недели молодые наслаждались друг другом, не желая отвлекаться ни на кого, но всё же пришло время возвратиться в мир, их окружающий.
Подходил к концу первый весенний месяц, и солнце щедро разбрасывало лучи. Снег давно стаял, и дороги подсохли, стали проходимыми.
– Поехали кататься! – предложил Натан, глядя в окно. – Сейчас, должно быть, чудно за стенами Вырьева! Навестим родню твою, одарим подарками ...
Он взглянул в подёрнувшиеся грустью глаза жены и рассмеялся.
– Обязательно одарим! – продолжил он. – Хочу посмотреть, как будет мучить их совесть!
– Не будет! – уверила девушка. – Но если угодно твоей душе, то едем! И без родичей моих стоит выбраться за город – уже опостылела мне суета, что постоянно приходиться зрить за окнами!
Не откладывая, велели запрячь тройку вороных и тронулись в путь. За городскими стенами гулял свежий вольный ветер, радовала глаз пробивающаяся трава. Скоро проехали рощу с островками снега в самой глубине её, и глазам открылось село с десятком изб перед обугленными остатками хорумин. У первой же избы, вырубленной на скорую руку, остановили коней и сошли с возка. Анфисе захотелось размять ноги и напиться. Натан отодвинул заслонку колодца и опустил ведро в озерцо воды. Едва дно коснулось глади, как по ней расплылись круги. Тяжёлое ведёрко хлюпнуло и исчезло в глубине.
– Что же ты сам, хозяин! – укорил юношу кучер. – Почто белы ручки трудишь, когда рядом я!
Но Натан не слушал его. Отмахнувшись, он уже крутил барабан, поднимая отяжелевшее ведро. Сейчас ему хотелось самому делать то, что когда-то он проделывал ежедневно, живя в далёком и милом сердцу рыбацком посёлке. Управившись, Натан поставил ведро на край колодца и наклонил его так, чтобы жене удобнее было испить. Та склонилась, сделала несколько глотков и ополоснула лицо. Позади скрипнула дверь, и на пороге избы появилась старуха с рушником на плече. Она, семеня, подошла ближе, оглядела застывшего у коней кучера, Анфису и остановила взгляд на кучерявом парне.
– Какого рода будешь, гой еси добрый молодец? – спросила она.
Услышав слово «гой», резанувшее слух, Натан растерялся.
– Нашего, бабуля, нашего! – заверила Анфиса, смеясь.
Старуха сразу признала в девице свою, из савирского, или северского народа, но относительно её спутника остались сомнения. Недоверчиво косясь, молча протянула рушник, а позади, от самой двери в избу, послышался глухой, надломленный голос ковыляющего к ним старика.
– Почто людей у порога держишь, Марфа?
Он подошёл ближе, тяжело опираясь на посох, и пригласил:
– Добро пожаловать, дорогие гости, хлеб-соль отведайте!
– Мы не голодны, старик! – ответил Натан. – И, судя по всему, вам самим...
Жена не дала договорить ему. Она ласково взяла его за руку и шепнула:
– Не продолжай, обидишь хозяев!
И, уже повернувшись к старику, продолжила:
– Спасибо за приглашение!
Они прошли в избу, и юноша остановился, разглядывая скромное убранство. За печью, за неплотно задёрнутой занавеской, виднелся угол кровати с брошенным на ней армяком, у самого окна стоял грубо сколоченный стол с двумя скамьями, большой, без единого узора сундук в углу, и икона на полочке, что возвышалась над ним. Старуха уже выставила на стол пирог с крынкой молока, и пришлось садиться. Они отломили по куску, отведали пищи и отхлебнули горьковатое козье молоко.
– Вы уж не обессудьте, гости! – сокрушённо заметила старуха. – Угостили бы и коровьим, да о прошлом годе забрали кормилицу гриди вот с такими вот кучерявыми мужами. За ними наскочили половцы, многих увели и село пожгли. Кто успел – с частью скотины в балках схоронился, да не многим, как им, повезло. Нас младший сын дохаживал, сам обзавестись семьёй не успел, оттого и спаслись. Другие, обременённые жёнами да детьми, замешкались и не убереглись. Так и осталась одна надёжа у нас – сын.
– Да где же он? – спросил Натан.
– А где ему быть! – спокойно произнесла бабка. – Село разорено, все хорумины огню преданы, от кузницы тоже одни головешки да наковальня остались. Уцелевшая молодёжь в город подалась, а с ними и сын. Собрал урожай и ушёл деньгу зарабатывать.
Говоря, она не сдержала тяжкого вздоха.
– Вот только добрался ли до того города? Бают, много лихих людей на дороге разбоем промышляют, не случилось бы беды! И то сказать – вот уж который месяц пошёл, а от него никаких вестей!
Она было всплакнула, но старик прикрикнул, заставив повременить с готовыми хлынуть слезами:
– Неча перед гостями сырость разводить! У них, чай, и своего горя вдосталь!
Натан, с самого начала чувствующий себя неуютно, поднялся из-за стола. Но прежде чем уйти, он выложил на стол горстку монет, жалея, что не прихватил больше, и тут раздался скрипучий голос старика:
– Убери!
Он, стуча посохом, подошёл ближе, и твёрдо повторил:
– Убери деньгу! Сразу видать, что не местный ты, обычаев не знаешь!
– Так ведь от чистого сердца я, в ответ на добро ваше… – попытался оправдаться юноша.
– У нас от добра добра не ищут! – настоял на своём хозяин, и гостю пришлось торопливо, словно рассыпанный сор, спрятать монеты в кошель.
В стороне, посуровев лицом, хозяйка перебирала натруженными руками передник. Она уже успела пожалеть о своём рассказе – видать по всему, гости поняли её не так, превратно. И в мыслях не было у неё просить помощи, а тут вышло вот как...
Уже отъехав далеко от сгоревшего села, Натан спросил жену.
– Отчего отказались от помощи? Ведь всё село их – пяток жилищ с козами да клячами, и привечавшие старики – не богаче других!
– Таковы правила, установленные Велесом! – отвечала Анфиса. – А жилища… Сейчас много таких нынче, и всё больше там, где близится Степь!
– Но отчего зовут они их избами? Конечно, не чета они тем хоруминам, что привык я видеть в Руси, но вполне пригодны для жилья! Таким в Болгарии, где остались названные родители мои, были бы весьма рады!
– Так то в Болгарии! А у нас их строят на время, чтобы избыть лихую годину. Или у самого края Дикого поля, не зная, когда наскочет нежданный кащей… кочевник, значит! Потому и зовутся избами. А ещё есть дома, иначе домовины, то есть гробы или места для хранения овощей...
– Да… – слушая в пол-уха, неопределённо протянул Натан. – Но почему та старушка во мне с ходу гоя рассмотрела? Чем я ей не угодил?
В ответ раздался заливистый смех.
– Гой еси – по-старому, ещё на древнем языке – храбрый муж есть! Так что бабушка тебя не то что не обидела, но и добрым словом приветила! – улыбаясь, произнесла Анфиса.
Весело звенели колокольчики, и неприятный осадок от разговора со стариками вскоре забылся. По обеим сторонам дороги раскинулись вспаханные поля, за ними темнел лес с оживившимися над ним птицами. Солнце пригрело ещё больше, а ветер стих. Хотелось ехать дальше и дальше, не думая ни о чём, но уже через полчаса Анфиса, задумавшись, вдруг попросила:
– Давай не станем заезжать к моему батюшке! Довольно с него и коровы, что выручил он за меня. Не жди от них раскаяния и благодарности – только зависть и скрытую злость! Вернёмся в Вырьев, а подарки, что приготовил для них, отошли лучше завтра тем старикам! И пусть будет это незнакомый им человек, уверивший, что дары эти – от их сына.
– Так и будет! – пообещал Натан и, хлопнув кучера по широкой спине, приказал: – Поворачивай!
Через два дня объявился дядя. Соломон сошёл с облепленной грязью повозки прямо в объятия ликующего племянника.
– Как я скучал по тебе, дядя! – воскликнул юноша. – Мне так много накопилось сказать тебе...
– Потом! Всё потом! – произнёс гость, смеясь. – В самом деле, не собираешься же ты держать меня у порога!
– Но дядя! – остановил Натан Соломона, готового уже продолжить путь. – Я должен представить тебе супругу мою. Ты уже знаешь её...
Он указал на Анфису, ожидающую рядом с караваем на рушнике и наполненной доверху солонкой.
– Вот эта?!. – удивлённо протянул венецианец. – Ты, верно, шутишь надо мной, мой милый племянник?
– Вовсе нет, дядя! – воскликнул Натан. – Анфиса жена мне, и мы, пребывая в счастье, ждём уж ребёнка!
Только сейчас Соломон понял, что его родственник говорит с ним серьёзно. Он окинул мрачным взглядом зардевшуюся от обиды девушку и прошёл в хорумину, даже не притронувшись к предложенному хлебу. Юноша поспешил за ним и вскоре, оставшись наедине в светлой горнице, продолжил начатый разговор.
– Скажи, дядя, – произнёс он, – что вызвало гнев твой? Разве не хочешь разделить ты мою радость от того, что нашёл я судьбу свою!
– Судьбу!? – переспросил мужчина злобно. – Разве для того я отговорил тебя от Рахиль, чтобы ты, глупый, потерял голову от животного?
– Ты не прав, дядя! – горячо возразил юноша. – Конечно, у каждого народа есть люди, близкие по состоянию к животным, но Анфиса не такая! Она умная, красивая девушка с доброй душой...
– Подумай сам, какая душа может быть у коровы или козы! – наставительно произнёс мужчина. – Только мы, Богом избранный народ, относимся к людям, остальные – подобия, предназначенные в угоду нам. Ну что с того, что ты развлёкся с самкой гоев, не имея рядом женщины! И пусть даже понесла она от тебя, готовясь дать жизнь подобному себе! Человека способна родить только еврейка!
Натан слушал уже знакомые ему изречения, опустив голову, но при последних словах он не в силах уже стал сдерживать гнев.
– Не смей так говорить, дядя! – воскликнул он. – Какими бы словами ни очернял ты жену мою и ребёнка, которого готова она родить от меня, никогда не заставишь ты, чтобы я отказался от них. И как бы ни отзывались о них твои глупые наставники и пророки, никого в этом свете нет мне дороже!
Теперь уже Соломону пришлось слушать его. Венецианец внимательно изучал своего племянника, удивлённо приподняв брови, и некоторое время молчал.
– Оставим споры! – произнёс он наконец. – Не затем я приехал сюда, чтобы учить взрослого человека жизни. На реке Дон, которую греки зовут Танаис, стоит город Саркел – осколок некогда могучей страны Хазарии, о которой я рассказывал тебе. В нём исстари сильна диаспора… тех, кто тоже мнит себя евреями – людей, относящихся к народу отца твоего и Рахиль.
Соломон нарочно упомянул о девушке, желая, чтобы образ её затмил ту, коей сейчас были заняты мысли юноши.
– Ныне, – продолжал он, – осадили его, сговорившись, дикари с предгорьев Кавказа и грозят, взяв его, не только перекрытием потока средств от торговли, но и самому существованию общины нашей!
– Но чем в силах помочь им ты? – спросил Натан.
– Есть у меня среди половцев влиятельные люди и даже ханы, которые, после гибели Тугоркана, усилились в Степи. До сих пор золото безотказно притягивало их расположение ко мне и в этот раз поможет найти путь к их сердцам. Подвигну их отбросить ясов с касогами от стен Саркела, который русские зовут Белой Вежой, и заставлю гоев города этого сполна раскошелиться за свободу свою.
– Только гоев?
– Зачем утруждать своих, когда есть ещё деньги у чужих? – усмехнулся венецианец. – Наша диаспора ещё расплатится, исполняя то, что скажем ей мы. И останется должной впредь, какой и была раньше!
– Мы? – повторил за дядей Натан, удивляясь.
– Ты не ослышался, мой мальчик! Завтра, отдохнув, мы продолжим путь вместе и исполним то, что ждут от нас хозяева в Венеции! Когда же выполним предначертанное, то сможем навсегда покинуть Русь и жить там, где деньги делают деньги и решаются судьбы всего мира!
– Ты говоришь о Венеции? – уточнил юноша.
Соломон подтвердил, и Натан произнёс с непривычной для дяди твёрдостью:
– Никогда не оставлю я семью свою, коей нет места в городе твоём! Свершив благое дело в Белой Веже, вернусь на Русь и буду жить в ней, как и жил прежде!
Как хотелось Соломону заметить, что не выйдет уж у племянника жить так, как привык он за последние месяцы. Что всё, чем располагает он сейчас, – плоды его, Соломона, денег, знакомств и наработанных уже путей доставок товара. Что не будь его, дяди, никто не воспринял бы глупого юношу всерьёз, как не воспримет и впредь, если тот лишится покровительства его! Но ничего этого не сказал мудрый Соломон.
– Ты давно уже вырос, мой любимый племянник! – сказал он примирительно. – Прежде спасём людей от той угрозы, что нависла над ними, а потом решай сам, куда направить стопы свои!
Поздним вечером, когда достаточно прошло времени после ужина, Натан заглянул в комнату к Соломону. Тот сидел за уставленным свечами столом и заканчивал послание в Степь.
– Не помешал тебе, дядя? – спросил юноша, замерев у порога.
– Входи, я как раз отдохну от трудов! – произнёс Соломон благожелательно, отодвинув пергамент в сторону.
Натан прошёл к столу и сел на свободный стул. Он явно нервничал под внимательным взглядом, и руки его, не находящие покоя на столе, и растерянный взгляд были подтверждением тому.
– Я так и не спросил тебя, Соломон, о трудах твоих и дороге, что пришлось осилить тебе в пути ко мне! – начал он с того, что принято было высказать при встрече.
– Всё как обычно, без помех! – ответил мужчина. – День пришлось задержаться в Киеве, решая дела, требующие участия моего, общаться с безмозглыми скотами, что мнят себя знатью, и проверить счета, предоставленные моими людьми.
– Наверное, знать везде одинакова! – предположил юноша. – И чем глупее, невежественнее эти бояре, советники и воеводы, тем спокойнее спят их правители. Разве будут умные слуги столь управляемыми и надёжными, как эти преданные глупцы!
– Ты ошибаешься, мой мальчик, полагая, что глупый преданнее умного! – не согласился с ним венецианец. – Впрочем, заблуждаешься, как и сами князья! На самом деле после определённого порога простоты подкупать проще: и быстрее, и дешевле. Вспомни грубое, отвратительное в своей глупости и отсутствии мысли лицо Путяты – воеводы святополковского. Как думаешь, кому служит он больше – своему Великому князю или нам? Скоро, благодаря этому быдлу, вся Русь будет в руках наших, как и остальная Европа. Нет предела власти тех, кто стоит за спинами нашими, и, следуя приказам и правилам их, стяжаем себе столько богатств, сколько и не снилось боярам и даже иным князьям русским!
- Не желаю иметь дело с венецианцами твоими! – вспылил юноша и готов был уже снова возвратиться к той теме, что так мучила его, но Соломон не дал продолжить ему.
– Венецианцы не зло, – возвысил он голос, – всего лишь люди, знающие и умеющие больше, чем другие. Подумай: почему мы должны уступать верховенство какому-то скоту?
– Но разве так уж важно возвышаться над кем-то?
– Не бывает равности во всём – так устроен мир! Всегда одни терпят, а другие этим терпением пользуются. Думаешь, не будь нас, что-то изменилось бы на этой грешной земле? Оглянись вокруг и увидь, с каким наслаждением эти гои продают, грабят и убивают друг друга! Не мы, так фризы с ромеями или иные заступили бы наши места!
Мужчина помолчал, стараясь понять, какое впечатление произвели слова его на племянника, но лицо того было непроницаемым. И тогда Соломон продолжил:
– Подумай, что забыл ты среди этих животных? Твоё место среди людей, тех, кто одной крови с тобой и подобен тебе!
– Люди равны, и нет среди них ни отверженных, ни избранных! – возразил Натан. – И зря принимаешь ты гоев за вторых или третьих, ведь они те же сыны Божии, как и все мы!
– Ну что ты так цепляешься за этих гоев? Думаешь, они не мечтают быть первыми? Стоит им войти в силу, как станут вопить о своей богоизбранности, как и всякий другой народ!
– Во всяком народе хватает подлецов! – настаивал на своём юноша. – Так не судить же всех за деяния отдельных! И ещё: не принимаете вы ашкеназов в народ свой, не видя в них равных себе. Стыдливо молчал я прежде, когда отзывался ты так о народе отца моего. Теперь же ты, лишённый сомнений, чернишь жену, не признавая в ней человека. И знаешь, что скажу я в ответ?
Натан промедлил, собираясь с мыслями, весь пылая гневом, и хотел уже озвучить хотя бы часть их, но тут взяла верх извечная рассудительность, присущая еврейскому народу.
– Ты ведь вовсе не глуп, мой милый дядя! – продолжил Натан, и Соломон с удивлением услышал в голосе его ту интонацию, с которой привык выговаривать племяннику сам. – Ужель не видишь, что и евреи, и латиняне, и русы с половцами – все суть творения Божии. И нет ныне такого народа на земле, который не создан трудами Его! Что до Анфисы моей и готового к рождению чада – не оставлю их и не предам и останусь с народом жены моей, раз не хочет их принимать мой! И не держи на меня зла, дядя. Пойми, что Анфиса – моя судьба, и не жди того, что советуешь мне. Никогда не расстанусь я ни с ней, ни с ребёнком, которого...
– Я знаю, мой мальчик, всё знаю! – прервал его Соломон, совершенно без прежней злости в голосе. – Не собираюсь больше неволить тебя, хотя и не одобряю выбора твоего. Следуй сердцу своему, и будь что будет!
Словно камень упал с души юноши, и он, озарившись улыбкой, воскликнул:
– Я так и знал, что ты простишь мне упорство, дядя! Я уверен, что, по возвращении нашему, узнав жену мою лучше, ты изменишь своё отношение к ней. Иначе просто не может быть, ведь она...
– Можешь не продолжать! – снова прервал его Соломон, добродушно смеясь, и повторил то, что услышал по приезде: – Умная, красивая девушка с доброй душой! Быть может, так и случится, племянник, но сейчас тебе нужно хорошо отдохнуть, а мне закончить письмо.
Услышав его, Натан просветлел лицом, взлетел со стула и через миг был уже у двери.
– Спокойной ночи, дядя! – сказал он и заторопился прочь, в свою спальную, где ждала его Анфиса.
Соломон проводил его долгим взглядом и, как только за его племянником закрылась дверь, посуровел лицом. «Не надо было оставлять его здесь одного! – подумал он с сожалением. – Теперь, связавшись с этой девчонкой, он сам стал похожим на гоев! Когда случилась в нём эта перемена? Как скоро после отъезда моего в Венецию? Или, глубоко спрятанная, она уже жила в душе его, когда я приехал за ним в тот посёлок у солнечной Варны?» Он вспомнил хлеб с солью, которыми встретили его по приезде, и с горечью вздохнул. Рука потянулась к колокольчику, и он с наслаждением вслушался в чистый, переливчатый звон. На его зов заглянул один из слуг Натана, и Соломон приказал:
– На первом этаже остановился помощник мой, ко мне его, живо!
Когда помощник предстал перед ним, венецианец сказал:
– Завтра с рассветом скачи в Глухов. Там найдёшь ты лихих людей, что не раз помогали нам, и с ними вернёшься сюда. К тому времени мы с Натаном далеко будем отсюда, меряя Степь, и никто не встанет на пути у тебя. Назовись от племянника моего и войди со спутниками своими.
Соломон помедлил, прежде чем продолжить, но помощник его хранил молчание, терпеливо ожидая.
– Оказавшись в хорумине этой, предайте смерти всех, но прежде всего хозяйку – ту, которую Натан зовёт женою своей. Всё, что сыщется в доме сём, отдай разбойникам на разграбление, сам же спеши в Саркел. Там понадобишься мне, ибо много дел предстоит осилить нам!
Глава 31
На дальних рубежах
Когда князь Олег во главе восьми конных сотен выступил к Белой Веже, половцы давно уже отогнали кавказских гостей от стен её. Много полона взяли они, многих врагов оставили лежать в Донской степи, и лишь жалким остаткам воинства их удалось уйти, загоняя коней, обратно в предгорья. Беловежцы щедро отблагодарили освободителей своих, но не на такие дары рассчитывали хозяева степей. Взяв своё, они ушли в кочевья, готовые возвратиться вновь, и Соломон, верный сговору с ними, предпринял меры к сбору недостающих средств. Во второй день пребывания в Белой Веже, он призвал к себе представителей от всей еврейской диаспоры.
– Грозные времена настают! – сказал он. – И не вижу я другого выхода для вас, как покинуть эти места.
– Но ведь отогнаны касоги с ясами, и ничто не угрожает городу, пока властвуют в степи половцы, дружественные нам! – возразил один из купцов.
Соломон видел, как сидевший рядом с ним ростовщик сверкнул глазами, готовый добавить что-то от себя, но удержался, выжидая, каков будет ответ на вопрос его соседа. И венецианец не замедлил с ним.
- Не сами по себе отважились горцы на дальний поход! – сказал он. – Раньше, пользуясь близостью с Тмутараканью, набегали они на неё, но теперь ромеи, присоединив её к державе своей, направляют мечи их сюда. Вы – последний остров Руси в этой безбрежной степи, и не хочет Константинополь видеть его здесь, сам стремится укрепиться на берегах Дона.
– Но ведь есть ещё Русь и Венеция! – не сдавался всё тот же купец. – И пока водится здесь звонкая монета, не отступятся они, не оставят доходное место, стоящее на торговых путях!
– Не нужна нам сильная Русь! – заявил Соломон. – Скоро, раздробленная на многие княжества, совсем лишится силы она, и не будет вам защиты от неё. Что до торговых путей, то и здесь не ждите прибытка. С севера крепнет, богатея, мусульманская Булгария, а с юга того и гляди прорвутся их единоверцы – сельджуки. И не вам объяснять, сколь непредсказуемы они к Вере нашей, хотя и признают отцом своим Авраама. Нет надежды нам и на сильнейшую империю мира – Византию. И хотя довольно наших людей там во власти, но император её – Комнин – свёл к нулю все усилия наши. А теперь о половцах, в которых вы мните защитников своих. Ненадёжны стрелы их, ибо, не знающие меры в устремлениях своих, завтра запросят степняки цену, неподъёмную для вас. А не получив сполна, сами сокрушат тех, кого обязались защищать!
– Куда же идти нам с семьями своими? – растерянно спросил небогато одетый, худой мужчина, по виду ремесленник.
– Отведу вас на Русь, а там, договорившись с князьями, поселю в городах их, определив кварталы, где будете жить только вы. Никакой гой не вправе будет селиться среди вас, и княжеские законы будут только для них. Как и здесь, будете жить по Закону нашему и слушаться раби, что одни только и будут начальниками вам!
Не успел он закончить, как поднялся гвалт. Каждый торопился высказаться, перекрикивая друг друга. Больше всех кричали ремесленники, которых перспектива смены мест совсем не обрадовала. В общем шуме то и дело прорывались их крики:
– Где брать деньги на дорогу! Повозки, лошади, еда в пути – всё это не обойдётся одной монетой! А за что устраиваться в Руси по прибытии на места, указанные нам? Кто позаботится о нас?
– Тихо! – прокричал во всю глотку старший кагала, уловив взгляд венецианца. – Тихо, люди! Что раскудахтались, как куры! Дайте сказать Соломону!
Не без труда ему удалось наконец восстановить тишину, и приезжий снова заговорил:
– Деньги раздобудете сами. Даю вам два дня, чтобы занять, сколько сможете, у знакомых и соседей ваших из числа гоев. Говорите всем, что придёт скоро от единоверцев наших караван с дешёвым товаром и что будут продавать его только евреям. А когда соберёте вы нужное вам, то в ночь на третий день выведу вас из города и проведу через степь, оградив от набегов половецких.
– Но где занять столько денег? – послышался голос из глубины просторной комнаты, набитой битком. – Уж и так все потратились, собирая дары половцам, выручившим нас!
– Занимайте последнее, обещая отдать сверх того. Когда же окажетесь за воротами города, не достанет вас их гнев!
Снова поднялся гвалт, но вскоре стих сам собой. Соломон окинул взглядом сидевших в сторонке раввинов и спросил:
– Что скажут раби? Есть ли вопросы у вас?
Вопросов не оказалось, и старший объявил об окончании собрания. Все вскочили со своих мест, но бежать к выходу не торопились. Сначала пропустили перед собой раввинов, потом представителей от ростовщиков, неторопливо вышагивающих, за ними прошли богатейшие купцы. Затем толпа дрогнула, и большая часть её устремилась к двери. До давки не дошло, но лёгкая сутолока имела место, и старший, явно стараясь перед высоким гостем, проорал:
– По одному выходите, не скачите по головам! Ведь не пожар, чтобы бежать как угорелые!
Самые нетерпеливые к этому времени выскочили, и другие замедлили шаг. Но теперь стало заметно, что многие не стремились покинуть зал. Когда стих шум последних шагов, один из оставшихся – сухой старик с седой бородой – поднялся со скамьи и произнёс, обращаясь к Соломону:
– Мы благодарны за заботу твою, мудрый гость, но не трудись, запасая для нас коней и подводы. Останемся на Родине нашей, ремеслом добывая пропитание себе, а придёт время – выйдем на стены, как и все!
– Но отчего держишься ты за место, обречённое на погибель? – недоумевая, спросил Соломон. – Ужель не дороги тебе жизни детей твоих, как и собственная?
– Мы простые портные, кузнецы, плотники. Есть и лекари с писцами, но у всех нас не хватит средств не только на то, чтобы устроиться на новом месте, но и на дальнюю дорогу. Что искать нам на чужбине, кроме голода и нищеты?
– Ты невнимателен, старик! – заметил венецианец, раздражаясь. – Я же сказал вам, как надобно добыть деньги без всякого труда! Разве нет никого у вас, чьим доверием вы смогли бы воспользоваться? Ведь должны же у всех быть знакомые, друзья и соседи!
Старик огляделся по сторонам, словно ища поддержки у единомышленников своих, и несмело, но достаточно громко произнёс:
– Есть у нас те, кого назвал ты сейчас. Но не сможем мы пойти на обман их. Ведь, забрав последнее, лишим их куска хлеба, обрекая на голодную смерть! Веками предки наши, как и мы, трудились, снискав уважение плодами рук своих. И сейчас не хотим потерять его.
Ремесленник замолчал, и послышались возгласы согласных с ним людей. И тогда венецианец оглядел их с холодной усмешкой на губах.
– Грозит вам опасность не только от соседей, но и от самого властителя вашего – князя Олега! – попытался он образумить вышедших из повиновения беловежцев. – Скоро прибудет князь этот с дружиной и устроит вам такую резню, какую устроил уже евреям Тмутаракани!
Откуда-то из-за спин первых рядов послышался ропот, и до Соломона донеслись едва разборчивые слова:
– Что сделали мы ему, чтобы пускать нам кровь? Зачем разорять тех, кто приносит достаток ему?
С места теперь поднялся низкорослый, с выпирающим брюшком крепыш и, нервно сминая шапку в руках, заявил:
– Прости нас, высокий гость, но не пойдём мы с тобой. Останемся на Родине нашей и доверимся судьбе!
Соломон некоторое время молчал, испепеляя взглядом сидящих перед ним, но затем, переменив гнев на милость, сказал со вздохом:
– Быть по-вашему. Неволить вас никто не станет, только соблюдите одно требование моё. Никому ни слова о том, что слышали здесь. Если только станет известно гоям о разговоре нашем, то виновного ждёт смерть. Если же станется, что не отыщем мы его сразу, то постигнет кара эта всех, кто изъявил желание остаться!
Во всемогуществе своих наставников и стоявшего над ними венецианского представителя никто не сомневался, и притихшие люди поспешили заверить старшего своего и гостей в могильном молчании. Когда же они ушли, Соломон дал наконец волю переполнявшим его чувствам.
– Вижу, что совсем сравнялись они с гоями! – воскликнул он, обращаясь к старшему. – Куда только смотрите ты и раби ваши!
– Но как можно уследить за всеми! – оправдывался тот. – Да и нищета эта, веками соседствуя с голью гойской, невольно перенимает обычаи их, становясь такими же, как и они. Что и говорить – упустили мы их! Уж нет того рвения в соблюдении Закона нашего и...
– Не продолжай! – оборвал его Соломон, вдруг успокоившись. – Ну что ж, вижу, пришло время обрезать сухие ветви!
Как и планировалось, в одну из ближайших ночей все сколько-нибудь состоятельные евреи исчезли из города, свободно пройдя через купленную Соломоном стражу. Обманутые ими горожане, полные возмущения, бросились к оставшимся соплеменникам их, но, высказывая упрёки обидчикам своим, пока только тем и ограничились. Как только князь Олег прибыл в город с дружиной, к нему пришли с челобитной. Выборные от горожан жаловались на тех, кто оставил семьи их без куска хлеба, и требовали возместить убытки за счёт тех евреев, что по-прежнему трудились в Белой Веже.
– Накажи их, князь! – просил дородный русский купец, в один день лишившийся почти всего своего состояния. – Покарай их так, как карал ты тех же евреев в Тмутаракани! Если же брезгуешь омыть руки в их крови, так дозволь нам самим излить гнев свой!
– Не допусти несправедливости, князь! – поддержали его купцы из алан, армян и других народов. – Хотя бы отчасти дай восполнить состояния наши взамен убытков!
– Но разве справедливо карать тех, кто не причастен к тому обману, что совершён! – заметил князь Олег. – И куда смотрели отцы города, как допустили подобное?
– Отцы города, как и все приближённые к ним, суть иудеи! – отвечал один из алан. – Всегда правили они здесь, выжимая последние соки из хазар и предков наших, и, заняв немалые суммы, бежали, прихватив городскую казну. Верни их, Олег Гориславич, и, взяв своё, покарай своей властью!
– Много сакм в степи, и тянутся они не только в Чернигов, но и в другие княжества! – отвечал князь, нахмурившись. – Верно, на подходе они уже к Переяславлю иль Киеву, где не властен я над жалкими жизнями их! Сейчас же, видя плачевное положение ваше, только две заботы владеют мной: навести порядок в городе и наказать тех, кто виновен в набеге. Нужны мне, купцы, средства, чтобы снабдить дружину для дальнего похода к горам. Хочу воздать жителям их должное, чтобы страшились впредь показываться в стороне этой!
– Помилуй, какие средства, Олег Гориславич! – воскликнул русский купец. – И так издержались, задабривая половцев да поддаваясь евреям! Закрома городские пусты, и не знаем, чем завтра утолить голод свой! Поищи у тех пахарей, чьи селения не успели разорить проклятые горцы, – должно быть, осталось у них зерно на посев!
Князь задумался, положив подбородок на ладонь, и, когда снова поднял голову, глаза его полны были решимости.
– Дружина выступит в поход, обеспеченная всем необходимым! И в немалой степени позаботитесь об этом вы, купцы! Потрясите мошной и найдите излишки, что ещё припрятаны у вас! Я же, оставшись здесь, позабочусь о народе своём. Евреев не трогать, ибо нет правды в том, когда возлагают вину на другого.
Он взмахнул в сторону выборных, и они, откланявшись, поспешили к выходу. Не ожидая, когда закроется за ними дверь, Олег обернулся к приёмному сыну и приказал:
– Готовь шесть сотен, поскачешь воеводой во главе их и союзных половцев к горам. Предай огню и мечу всё, что попадётся на пути твоём. Поднимись на самые вершины и посели страх в сердца тех, кто дерзнул поднять меч на владения мои.
Он взял паузу, размышляя о чём-то, и вскоре добавил, усмехаясь:
– Никогда и не думал, что придётся мне встать на защиту евреев!
Через день шесть сотен черниговской дружины с тысячей союзных князю Олегу половцев, выступили в поход. День за днём скакали, изредка останавливаясь на короткие привалы, меряя степь копытами коней. Георгий ехал стремя в стремя с ханским сыном Бегубарсом, чуть старше его возрастом, и душа его переполнялась счастьем. Уже миновала неделя, как выехал он за крепкие стены Чернигова, и день за днём скакал он по родным просторам, но всё не мог насытиться пьянящим степным воздухом.
– Послушай, Георгий, ведь ты из наших! – сказал ему Бегубарс. – И сказывают, что такой же ханский сын, как и я. Как звали тебя прежде, до того, как попал ты к урусам?
– Осалук! – ответил ему юноша, с удивлением замечая, что успел уже отвыкнуть от этого имени. – Но сейчас веду я войска наши не как сын хана, а сын князя, хотя и приёмный. А потому, прошу тебя, зови меня так, как и мои русские воины.
Некоторое время они скакали молча, размышляя каждый о своём, но вот впереди засинели далёкие горы, и ханский сын воскликнул:
– Наконец-то обагрим мы кровью наши копья!
– Не спеши, Бегубарс! – осадил его опытный кошевой, поравнявшись. – Скакать нам и скакать ещё, пока не достигнем подножия их. И лишь затем, передохнув, наскочим на горцев, дав напиться мечам нашим крови!
Как и предрёк помощник ханского сына, им долго ещё пришлось скакать, прежде чем выросшие горы не подступили вплотную. Не разбивая лагеря, остановились на привал, более долгий, чем те, на которые приходилось останавливаться прежде. Когда воины утолили голод, Горисвет подошёл к кошевому и долго беседовал с ним о чём-то. Затем оба они подошли к своим командирам, и русич сказал:
– Пришла пора выступать, воевода! Мы с храбрым Таргой стоим на том, чтобы разделить силы наши. Пока мы, северяне, ударим в лоб, половцы зайдут с двух сторон, охватывая селение и не давая уйти из него никому.
Их юные командиры не возражали, и вскоре по отдохнувшим сотням разнеслись громкие команды. Полки выстроились в боевые порядки и поскакали вперёд, туда, где, как донесла высланная разведка, раскинулось большое селение. Их не ждали. Пока перепуганные женщины, волоча за собой детей, бежали прочь, на окраину села спешили наскоро вооружённые мужчины. Их перекололи с ходу, почти не останавливаясь, и растеклись по селу, рубя всех, кто попадётся под руку. Вскоре на улицах и в домах остались только трупы. Не задерживаясь, наскочили на другое селение, за ним пришёл черёд третьему. Когда покончили и с ним, Бегубарс предложил Георгию:
– Что проку наваливаться всей силой на слабых! К тому же пришла пора взять нам своё, набирая полон. Разделимся и пойдём тремя полками. Ты в центре, а мои воины по бокам, крыльями охватывая добычу.
На том и порешили. Снова запылали опустевшие селения, но теперь счёт их пошёл на десятки.
Весть о том, что с русичами пришли половцы, далеко разнеслась по горам, и горцы, не вступая в бой, торопились, бросив жилища свои и скот, спасти только семьи. На третий день союзники далеко уже углубились в горы и здесь только стали встречать серьёзное сопротивление. Объединившись в крупные отряды, горцы стали встречать их у края селений, но каждый раз не имели успеха. Они храбро сражались, но так и не смогли остановить степных и русских витязей, хотя именно здесь объединённое войско понесло первые крупные потери. В перерывах между взятием укреплённых, отважившихся на сопротивление селений половцы привычно рыскали по лесистым склонам, отлавливая прячущихся там жителей с тем скарбом, который несчастные смогли унести с собой. Теперь всё повторилось с точностью до наоборот: горцы отбивались, не зная, как спасти семьи свои, а жители равнины напирали, верша свой страшный суд. В одном из сражений, когда дружина с боем взяла очередной аул, Белояр, озверевший от крови, ворвался в саклю, ища наживы и жертв. При тусклом свете он заметил движение в углу и бросился туда, готовый разить. Он раскидал ворох белья, откинул брошенный на пол ковёр и рывком поднял лёгкого, совсем худого подростка. В ужасе сверкнули глаза, и воин собрался уже убрать блеск их, привычным движением разлучив душу с телом, но тут что-то знакомое, родное промелькнуло в них. Он поднёс ребёнка к самому окну и, ахнув, едва не выронил его. В его руках, дрожа от испуга, замер сын! Яробор не сразу узнал отца. Лишь когда Белояр, изменившись в лице, отбросил меч, прижал к груди и назвал его по имени, страх сменился удивлением.
– Батя? – прошептал он, всё ещё не веря своему счастью. – Ты? Ты за мной?
Ком подкатил к горлу дружинника, и не сразу из уст его полились слова.
– За тобой! Конечно, за тобой! – прохрипел он. – Теперь никто уж не разлучит нас!
Он засыпал сына вопросами и из сбивчивых объяснений его узнал, что полон, в котором гнали и Яробора, был продан половцами тмутараканским купцам. Да так и не дошёл живой товар до рынков Египта. Перехватили его у самой Тмутаракани касоги и вместе с купцами угнали сюда, в горы. Когда Белояр вывел сына на улицу, то смог лучше рассмотреть его. Казалось, что измождённое лицо мальчика состоит из одних только глаз. Рваные лохмотья на нём давно потеряли цвет и едва закрывали покрытое синяками и рубцами тело. Босые ноги покрылись язвами, а в глазах поселился застарелый страх. Не говоря больше ни слова, воин вскочил на коня и посадил сына перед собой. К этому времени бой уже превратился в побоище. Горцы бежали, занятые лишь своим спасением, и только полусотня преследовала их.
– Все вдогон, братья! – закричал Белояр, выхватывая меч. – Достанет нам ещё золота с каменьями! Руби нечисть, не оставляй никого на развод!
Он вдавил стремена в бока скакуна, и сырой воздух ветром обдал лицо. За спиной послышался топот копыт догоняющих дружинников, и вот уже первый отставший горец повернулся, готовый встретить смерть. Русич легко отбил выпад копьём и скользнул сталью под шлем. Следующий бежал, ковыляя, и Белояр разделался с ним ещё быстрее, чем с первым. За ними бежали, путаясь в длинных подолах одежд, женщины, рядом семенили дети… С каждым ударом одна из жертв падала, молча или крича, и воин всё рубил, не в силах утолить ярость.
Через неделю непрерывных боёв, преследований и резни Бегубарс сказал:
– Довольно уже набрали мои воины полона, скота и злата! Отягощённые ими, не можем больше составлять силу твою, Георгий!
Юный воевода помрачнел лицом, но не стал возражать, отчётливо понимая, что не сможет удержать буйных сородичей своих.
– Возвращайся в степь, храбрый Бегубарс! – ответил он, несколько промедлив. – Я же продолжу путь, выполняя наказ князя: забраться на самые вершины гор, напомнив всем силу клинка русского!
Ханский сын обнял Георгия на прощание и, уже сев на коня, крикнул:
– Вершины гор рядом, Осалук, но многие опасности таят они! Не увлекись, выполняя наказ, ибо часто охотник сам спасается от того, кого только что гнал сам!
Половцы ушли, и черниговцы продолжили путь одни. Они поднимались всё выше в горы, предавая огню и мечу аулы, и с каждым разом всё труднее было овладеть ими. Прослышав об уходе половцев, со всех окрестных мест стали стекаться горцы. Давно уже приходилось русичам сражаться с силами, гораздо превосходящими их числом, и каждая новая победа давалось им большей кровью.
– Пора бы и остановиться, воевода! – посоветовал Горисвет после очередного сражения. – С избытком уж отомстили мы за несчастья Белой Вежи, и надолго запомнят тати гостей нынешних! Полны кульбаки наши золотом, серебром и каменьями драгоценными! Наберём полона и обратим коней вспять, пока не собрали вокруг себя всех жителей гор!
– Пройдём ещё день! – отвечал Георгий, подумав. – На второй, коли не встретим ни селения, ни войска на пути своём, то так и быть, будь по-твоему. Повернём на восток, а там, пройдя стороной, не разорённой нами, вернёмся в степь с богатым полоном!
Они продолжили путь и прошли ещё два опустевших села. Никто не защищал их, и даже засад не устроили горцы, когда русичи двинулись лесной тропой. На второй день, уже ближе к вечеру, поднявшись на гребень очередной горы, дружинники увидели другую, гораздо более высокую, нежели та, которую они только что одолели. Её вершину белой шапкой окутывал снег, а у самого подножия её раскинулся лагерь. Столбы дыма курились от многочисленных костров, и не было числа палаткам, раскинувшимся посреди уютной, защищённой от ветров долины.
– Совсем не похоже это войско на тех, с кем приходилось нам до сих пор иметь дело! – заметил Горислав. – Не выслать ли прежде разведку, дабы не проливать крови других?
Георгий согласился, и вскоре разведчики вернулись в сопровождении нескольких чужих воинов, один из которых, по виду начальник, провозгласил:
– Племянник царя всей Грузии князь Бессарион ждёт вас, русичи, гостями в лагере своём!
Князь Бессарион пировал, сочетая тяготы службы с удовольствиями, и русичи, судя по всему, пришлись как раз кстати. Однако, несмотря на всё радушие, проявленное хозяевами, Горисвет настоял перед своим воеводой, чтобы черниговцы встали отдельным лагерем в стороне.
– Кто знает этих грузин и что на уме их! – сказал он вполголоса. – Мы в горах, и нас пять сотен против их тысяч. Готов смотреть я в глаза смерти в бою, но не хочу быть заколотым во сне или на пиру!
В этот раз Георгий решил послушать совет помощника и, отправляясь в ставку князя с группой воинов, оставил Горисвета старшим в лагере, держа дружину в полной готовности к бою. С собой воевода взял немногих – всего-то два сотника, столько же десятников и восемь воинов, самых сильных из сотни Горисвета. Князь принял Георгия как брата и, посадив с собой на разостланных у шатра коврах, принялся угощать воеводу и спутников его яствами и вином, услаждая слух приятной беседой. Не прошло и часа, как русичи успели пожалеть о своей излишней настороженности. Грузины были радушны, полны миролюбия и не уставали выражать радость от встречи с единоверцами в этом глухом, забытом Богом месте. Георгий успел уже поведать о причине своего похода и в свою очередь спросил, что привело Бессариона в эти горы.
– Мы в своей земле! – рассмеялся князь. – Всё, что по эту и по ту сторону хребта, от Армении и до самой Степи, всё принадлежит нам!
– И ясы с касогами? – уточнил Георгий, готовый задать уже следующий вопрос, касающийся набега горцев на Белую Вежу.
Князь понял, к чему клонит юный воевода, и поспешил оправдаться:
– И эти тоже. Но, дикие нравом и неверные в слове своём, постоянно нуждаются они в твёрдой руке!
В стороне, в соседней палатке раздался истошный женский крик, тут же раздались грозные окрики мужчин и возня.
– Мои воины с рабынями развлекаются! – пояснил Бессарион. – Милое дело, когда скачешь на привычных к своим господам рабыням, куда сложнее, когда приходится иметь дело с необъезженными – девицами тех же ясов с касогами! Немало набрали мы их в эти дни и теперь, скованные полоном нашим, жалеем, что взяли рабов с собой в самом начале похода.
И, заметив недоумение во взгляде собеседника, он пояснил:
– С нами рабы от народа нохчи, что, подвластный нам, обитает над нами в ущелье. Женщины – чтобы не скучать в дальнем походе, и мужчины для чёрной работы.
– Вот эти? – спросил Белояр, указывая на нескольких крепких горцев в запылённых одеждах, которых приковывали цепями к колёсам телег.
Князь подтвердил, добавив, что так проделывают каждый раз с наступлением темноты, ибо нохчи эти, несмотря на полную зависимость от них, грузин, только и норовят, чтобы сбежать или перерезать горло своим хозяевам во сне.
– А мальчонка, что трётся около скованных, – тоже нохча? – не успокаивался Белояр, отчего-то заскучав.
– Один из рабов – его отец, и никуда не сбежит он! – пренебрежительно бросил князь. – Но довольно об этих презренных!
И тогда воевода, меняя тему, спросил:
– Откуда ты, князь, и люди твои так знатно речёте на языке славян?
– Кто же не знает по ту сторону гор славянской речи! – улыбнулся Бессарион. – Всем, от Русского моря до Дербента, известен он, ибо часто купцы ваши, приплывающие с товаром, гостят у нас!
Князь вспомнил о мехах, мёде и оружии, а также множестве рабов с Руси, но, по понятным причинам, упоминать о последних не стал.
– Кстати, вы, русичи, весьма облегчили задачу мою! – заметил он. – Теперь, ослабленные мечами вашими, быстрее смирятся с властью грузинского царя ясы с касогами. Раньше, занятые войной с сельджуками, не имели мы сил и времени на племена эти, но теперь, разбив их, обратим свой взор на окраины владений наших!
– Но разве не половцы освободили вас от владычества сельджуков? – спросил Белояр, хмурый лицом.
– Те грязные степняки только мешались под копытами коней наших! – вспылил князь, гневно сверкнув глазами. – Мы же, сражаясь как львы, обратили врага вспять, имея даже одного против пятнадцати!
– Неужто совсем не помогли вам половцы? – произнёс Георгий, затаив обиду за соотечественников своих. – Ведь зачем-то позвали вы их, гонимые воинами халифата?
Прежде чем ответить, князь пренебрежительно взмахнул рукой и взглянул на криво ухмыляющихся военачальников своих.
– Какие из них воины против наших! – бросил он, и все грузины, сидящие рядом, одобрительно загомонили. – К чему сомневаться в том, о чём не можете судить! Ведь никого не было из вас в той битве ...
– Но был мой побратим! – перебил Белояр громко. – И я, зная честность его, не сомневаюсь в словах товарища своего! И коли б не мечи половецкие с меткими стрелами их, то быть бы вам и до сего дня под пятою врага, как тем же нохчам, что сейчас под вами!
– Как смеешь ты сомневаться в слове моём! – воскликнул Бессарион, вскакивая с места с мечом в руках. – Сейчас лишишься ты языка своего, презренный раб, и...
– Ужель готов ты к суду Правды, князь? – спросил русич, тоже поднявшись и положив руку на рукоять меча.
– Остановись! – приказал ему воевода, поднявшись на ноги вместе с остальными своими спутниками.
Приближённые князя тоже вскочили с ковров и готовы уже были взяться за оружие, но и их остановил окрик. Кричал зрелый в годах родственник молодого князя. Он, к тому времени опьянев менее других, понял, что конфликт этот совсем не на руку им. Да, они могли, навалившись скопом, перебить этот десяток русичей, причём ценой потерь, в число которых вполне мог попасть и сам князь. Но от людей своих он знал, что, в противовес изрядно уже опьяневшему и не готовому к скорому сражению грузинскому войску, их соседи русичи не теряли бдительности, так и не сняв доспехов своих и не пригубив присланного им вина. Он подскочил к князю и с жаром принялся объяснять ему что-то, после чего тот, широко улыбаясь, развёл руками.
– Не будем ссориться, русичи! – заявил Бессарион. – Всему виной крепкое вино, к которому так непривычны вы, славяне! Готов простить я, Георгий, неосторожное слово, сказанное твоим воином сгоряча, и продолжим пир, славя победы оружия нашего!
– Спасибо на добром слове, князь, – отвечал юный воевода, не видя возможности в продолжении общения, – и за хлеб-соль тоже! Сейчас, не привычные к долгому походу в горах, предадимся мы отдыху, находясь под защитой вашей. Увидимся завтра, тогда и продолжим беседу нашу, что так усладила мой слух!
Не медля, черниговцы возвратились в свой лагерь и, готовые к возможной атаке грузин, усилили дозоры, оставив одну сотню в готовности к бою, и вскоре дружина, опустившись на плащи, погрузилась в сон. Со стороны соседей ещё долго бродили от костру к костру воины, не утихали песни и хвалебные тосты, но вскоре стихли и они.
Утро принесло промозглую сырость, уже привычную, и моросящий дождь. Он прекратился внезапно, и вдруг из-за тумана со всех сторон показались многие тысячи горцев. Долина огласилась яростным кличем, и на оба лагеря, словно звери на загнанную добычу, набросились враги. Встретив готовых к сопротивлению русичей, горцы в первые же минуты потеряли до полусотни своих и, видя, с какой лёгкостью расправляются их соседи с очумелыми со сна грузинами, поспешили туда, где трофеи достаются не такой кровью. К тому времени, когда грузинское войско оказалось сколько-нибудь готовым к сопротивлению, добрая половина его уже была мертва. Оставшиеся сражались, но без успеха. Их теснили, яростно наседая, и десятками падали грузинские витязи от копий и стрел. Бессарион, видя неминуемость поражения, подхватил одну из визжащих пленниц и, прикрываясь ею от стрел, побежал к своему коню. Он так и не успел надеть доспехи свои и совсем позабыл о болтающемся на поясе мече. Князь бежал, чувствуя, как одна за другой пронзают стрелы уже мёртвое девичье тело, но вот одна из них воткнулась в руку, и нестерпимая боль ожгла её. Выпустив отяжелевшее тело, князь остановился на миг, схватившись за раненую длань, но град стрел скоро заставил опомниться. Он уже добежал до коня, когда тот, поражённый стрелой в шею, сорвался с привязи и поскакал прочь. Бессарион снова остановился, выискивая глазами свободного коня, и увидел, как летит на него, выставив копьё, всадник. Объятый ужасом, он так и не двинулся с места, пока острое железо не отбросило его на трупы тех, кто ещё вчера так весело пировал с ним.
Скованные цепями нохчи не в состоянии были спасти себя. Несчастная доля никак не желала оставлять их. Сейчас, разгорячённые убийствами грузин, доберутся атакующие и сюда, и никто не посмотрит, оружие или цепи в руках их! Но даже если и пощадят пленников, то никто и не вздумает давать свободу им. Сменят нохчи хозяев своих, и продолжатся годы рабства, пока смерть не избавит от мучений и голода.
Мальчик тянул цепь слабыми ручонками, и от бессилия слёзы скопились в уголках глаз его.
– Беги отсюда! – в который раз прокричал отец и оттолкнул его. – Беги скорее!
И мальчик побежал. Он изо всех сил мчался под свистящими стрелами, уворачиваясь от клинков и протянутых рук, и не помнил сам, как выбрался из кровавой, пышащей смертью сутолоки. Там, далеко позади, ещё слышался лязг железа, доносились вскрики и брань, но что ждало его впереди, в этих совсем не знакомых и враждебных горах, таких отличных от его, родных! Ребёнок уже не в силах был бежать. Он прошёл ещё какое-то время, заплетаясь ногами, и, вконец обессиленный, скатился в покрытую мглой яму.
С ночи готовые к нападению врага, черниговцы спали, не снимая доспехов. С первыми же звуками рожка они быстро выстроились в боевой порядок и, отразив первый натиск горцев, перешли в наступление, готовые помочь своим ненадёжным союзникам. Горцы никак не ждали от них такого, но довольно скоро опомнились и стянули огромные силы на пути.
– Поздно наступать, воевода! – крикнул Горисвет, глядя, как добивают враги оставшихся грузин. – Уже не поможем несчастным, но сами встанем на место их!
Георгий и так уже понял тщетность усилий своих и, видя, как охватывают их с тыла горцы, решил идти на прорыв. Услышав команду, Горисвет поскакал к своей сотне, и вот уже голоса других командиров повторили её прежде, чем раздался звук рожка. Развернув коней, всадники ринулись вправо, прорываясь там, где совсем не ожидали их удара. Полетели в ту сторону стрелы и сулицы, и копья проторили кровавый путь. Уже вырвавшись, дружинники перестроились, развернувшись в сторону преследующей их конницы, и мощным ударом отбросили её, надолго остудив воинственный пыл её.
– Теперь не до полона! – сказал Белояр Георгию, когда их кони поравнялись. – Дай Бог прорваться в степь, не растеряв и половины того, что имеем сейчас в людях.
Всё время боя он прикрывал щитом сидящего перед ним сына, совершенно не думая о себе. Трижды ударялась вражеская сталь о кольчугу его, и трижды она спасала его. Ничего не ответил ему воевода, только отвернулся, коря себя за потерю десятков воинов своих, которой можно было избежать ещё вчера.
– Гляди-ка, отрок рабов грузинских! – раздался чей-то возглас.
Белояр взглянул вниз и в ложбинке, на самом дне её, увидел сидящего мальчика. Он, поджав колени, дрожал от холода и страха, и в глазах его сквозила та же безысходная тоска, которую увидел русич в глазах сына при встрече. Мальчик молча смотрел, не имея уже сил и желания бежать, на проплывающие над ним конские головы и обращённые к нему лица под остроконечными шлемами, пока сильные руки не подхватили его...
– Куда тебе с двумя? – спросил Белояра один из воинов. – Своего бы спасти с Божьей помощью, а ты ещё рабёнка...
– Был рабёнок, станет воином! – ответил десятник твёрдо. – Будет мне таким же сыном, как и Яробор!
К исходу недели русская дружина всё же вырвалась из неласковых объятий гор, в жарких сражениях пробивая себе путь копьями, и вскоре предстала перед князем Олегом, имея уже в составе своём без малого четыре сотни. Дорогой ценой дался черниговцам этот поход – полторы сотни храбрых сынов своих лишилась Северская земля. Но недаром полегли они – испытав силу оружия русичей, надолго притихнут хищные горцы, прекратят наскоки на пахарей и степной град, губя и уводя мирных жителей в неволю.
К возвращению георгиевского полка Олег Гориславич наладил управление Белой Вежой, восполнив брешь, образовавшуюся при бегстве еврейской верхушки, своими людьми. Теперь ничто не держало его в этой хотя и отдалённой, но части его княжества, и уже на следующий день он собрался в обратный путь. Нерешённые дела в Руси заставляли спешить: посаженный Олегом в Рязани младший брат Ярослав и другой брат его – Давыд Смоленский – требовали поддержки против притязаний Мономаховичей, да и сам он, хотя и одержал в прошлом году решительную победу над ними под Муромом, в своём Чернигове сидел довольно шатко. Стараниями новгородского князя Мстислава, крёстного сына его, прекратилась наконец война с Владимиром Мономахом, князем переяславльским, но надобно было спешить в Любеч для заключения мира. Назначив алан с русичами в городские мужья, он спокоен был за этот край и теперь всеми помыслами своими пребывал в черниговской земле, готовясь к встрече со Святополком и Владимиром.
И вот, когда готовы уже были северяне к походу, объявился в городе один из помощников того венецианского гостя, что забрал с собой богачей иудейских. Забегали, засуетились оставшиеся евреи по всему городу и вскоре, назначив выборных, прислали их к князю. Они предстали перед ним с приезжим юношей, и смуглые лица их полны были необъятной тревоги. Олег Гориславич окинул их неприязненным взглядом и спросил, заранее жалея о потерянном времени:
– Что привело вас ко мне, люди?
– Уповаем на милость твою, князь! – воскликнул один из них, на вид постарше, и, указывая на стоящего рядом юношу, продолжил: – Вот пришёл к нам Натан с худой вестью. Соломон, родственник его, затая злобу на нас, решил извести всех евреев, оставшихся в Белой Веже! Собрав ханов половецких, сговорился он, чтобы, как только покинешь ты степь, подступили они к стенам города нашего и, обложив его, потребовали всех до единого наших себе!
– Но почему вас, единоплеменников своих, решил принести он в жертву? – спросил князь, немало озадачившись. – Слыхал я, что вывел он часть из вас, проведя без помех в Русь, и сполна заплатил половцам за безопасность тех, кто доверился ему!
– Ты прав, светлый князь! – поспешил согласиться с ним еврей. – Много золота с серебром у тех, кого увёл Соломон, и даже без городской казны хватило бы его на то, чтобы купить спокойствие половцев не только для себя, но и на десять таких городов, как наш! Могли бы и мы уйти с ним, только...
Старый еврей замялся и взглянул на юношу, ища помощи.
– Только отказались эти люди добывать свободу себе посредством обмана, – продолжил за него Натан, – не стали других обрекать на голод и нищету! И сейчас, когда вышли они из повиновения Домов венецианских, решил расправиться с ними Соломон в назидание другим!
Когда Олег Гориславич услышал упоминание о Венеции, то все сомнения его относительно возможностей некого Соломона отпали.
– Но доподлинно ли тебе известно, Натан, о намерениях родича своего? И с чего он решил, что выдадут половцам беловежцы сих несчастных соседей своих?
– Я сам присутствовал при сговоре дяди своего с ханами половецкими! – заверил юноша. – А что до беловежцев, то знаешь сам, князь, как обозлены они на тех, кто обманом выудил все деньги их! И теперь, разорённые, винят всех единоплеменников моих, не видя никаких различий!
Князь задумался, вспомнив, сколько невинной крови пролил он тогда, двенадцать лет назад, когда вернулся в Тмутаракань из византийского плена. Сполна воздал он верхушке иудейской за коварство их, но одни ли они подверглись гневу его?
Наконец Олег поднял взгляд на Натана и задал последний вопрос:
– Какая выгода тебе в том, что раскрываешь ты замыслы родича своего?
Теперь настал черёд призадуматься юноше. Помрачнев лицом, он, как на духу, сказал:
– Много грехов успел совершить я, но теперь пришла пора слушать сердце своё и нести Свет вместо Тьмы!
Услышав слова его, Олег рассмеялся.
– Сколько грехов мог совершить ты в столь юные годы! – воскликнул он. – Что же остаётся тогда мне в мои сорок пять, когда такие, покинувшие отрочество ещё вчера, винят себя в тяжком!
Князь взглянул на притихших рядом сотников и в глазах многих прочёл те же чувства, что овладели сейчас им. Посерьёзнев лицом, он повернулся к ожидавшим его решения евреям и произнёс:
– Не могу сидеть здесь вечно, оберегая вас. Завтра же готовьтесь все выступить со мной с семьями вашими. Проведу вас через степь в Черниговщину и поселю в глубине её, определив новое Беловежье для вас. Но сможете ли вы жить своим трудом, осев поселениями среди северян, как и славяне?
– Много разного толкуют про нас, князь! – отвечал старик неспешно. – И не всё ложь из того, но и не всё правда! Мы, евреи, обычный народ, со своими подлецами и праведниками… Пред тобой, как и во всём городе ныне, лишь те, кто честно строит достаток свой, иные уж давно за пределами степи!
– Если так, то готовьтесь к походу! – сказал Олег, поднимаясь, но евреи, о чём-то зашептавшись, не спешили покидать горницу.
– Прости, светлый князь! – промолвил старик, кланяясь усердно. – Но нет денег у нас, чтобы воздать за доброту твою! Больше того – не добыть нам коней и подвод столько, чтобы вместе с семьями нашими пересечь степь.
– Не жду денег от вас! – произнёс князь. – Что же до коней… Будут вам и телеги, и кони! Уж коли взялся спасти вас, так не остановит меня никакая помеха!