Глава 29
По воле Бога и людей
Ранним утром, воротами Ленчина, в город въехала группа невзрачных с виду странников. Выглянув в окошко повозки, Самуил рассматривал хмурые лица горожан, бредущих по делам, расхаживающие патрули саксов и высокие, основательно построенные терема по обеим сторонам улиц. Таких не приходилось ему видеть в городах Италии, Германии и Франции, в которых бывал он частым гостем. Но красота строений совсем не радовала венецианца. Он уныло оглядывался, изредка задерживая взгляд на тех разрушениях, что успели уже причинить городу новые хозяева его. Наконец добрались до терема Курбата, в котором и остановился герцог Магнус. Широкий, обнесённый резным забором двор, весь был заполнен лошадьми, возками и воинами. Между ними опасливо шныряли люди боярина, а под ногами раскинулось месиво жирной грязи. «Хорошая здесь земля!» – отметил Самуил, покидая повозку. Извещённый о его прибытии Курбат уже склонился в поясном поклоне, и венецианец небрежно кивнул в ответ.
– Веди к герцогу! – бросил он, прерывая готового рассыпаться в приветственных словах хозяина.
Несмотря на раннее время, Магнус успел позавтракать и сейчас держал малый Совет. В просторной, хорошо освещённой комнате пахло ладаном, в углу стояло Распятие, и отовсюду веяло умиротворением. Но совсем не мирный вопрос обсуждали герцог, епископ, граф Бурхард и Фолькмар с баронами. Только что один из дворовых Курбата прознал о готовящемся в городе восстании, и теперь шло горячее обсуждение действий, которые надлежало предпринять.
– Вырезать всех мужчин, не раздумывая, а женщин с детьми – на невольничьи рынки! – горячился Фолькмар. – Укрепим тыл и лишимся всякой угрозы, исходящей от славян!
– Легко расшвыриваться тебе чужим добром! – возразил Магнус. – Как только разнесём в пух и прах этот сброд, собранный Генрихом, тогда к месту придутся мне мастера Ленчина. Разбросаю их по своим городам, что стоят в глубине владений моих, и приумножу состояние своё их искусством. И лишь тогда, освободив Ленчин от лишних славян, заселю его колонистами, верными воле моей!
– Но как сможем мы подготовиться к бунту, не зная намерений ленчан? – спросил Бурхард. – Как избегнем мы лишней крови воинов, так необходимых в решающей битве?
– Проще простого! – подал голос епископ. – Мы вынудим бунтовщиков выступить в месте и времени, выгодном нам!
– Но как? – спросил его Магнус, ещё не понимая, к чему он клонит.
– У нас в руках русский священник… – напомнил Фабио, загадочно улыбаясь.
– И как поможет он нам?
– Повесить этого скота на площади, и они сразу выступят, не дожидаясь намеченных сроков! – воскликнул неудержимый Фолькмар.
– Верно мыслишь, храбрый рыцарь! – похвалил его епископ, но тут же поправил: – Только не на площади, и не повесить. Подвергнем столбованию над самыми воротами вечевого терема. Место выгодное – прибитый к столбу повыше, далеко будет виден он, мы же будем иметь место для сокрытия засады и охвата бунтовщиков, когда придут освобождать его. А придут сразу, ибо страждущий на столбе – не бездыханный труп на виселице!
– Но Леонтий – христианин! – возразил Бурхард и, поймав на себе изумлённые взгляды, поспешил оправдаться: – По крайней мере, для ленчан. Зачем язычникам жертвовать жизнью, освобождая его? И даже для тех немногих горожан, что успели принять Христа, он не католик, а значит, вовсе не священник Церкви!
В комнате на некоторое время воцарилось молчание, но снова зазвучал трескучий голос епископа:
– В твоих словах есть правда, граф Бурхард! – заявил он. – А значит, мы должны подтолкнуть ленчан к вызволению его. Как только прибьём этого сумасшедшего к столбу, пусть люди Курбата выйдут в город и подогреют народ, взывая к решительности. Пусть напомнят, как воззвал он на площади к борьбе с нами и как убил воинов наших, подкрепив слова делом!
Комната наполнилась возгласами одобрения, и в этот самый миг открылась дверь, и на пороге, сопровождаемый новоявленным бургомистром, появился Самуил с помощником. Когда Курбат представил их, венецианец рассыпался в извинениях.
– Нижайше прошу высоких господ простить бедного купца, дерзнувшего прервать беседу вашу. Но, предвидя занятость вашу в течение всего дня, прошу уделить время гостю из Венеции!
Взоры всех обратились к герцогу, но тот не спешил высказываться. Ему ни разу не приходилось бывать в Венеции, но о самом городе был наслышан достаточно.
– Повтори имя своё, купец! – приказал он.
– Самуил! – с готовностью назвался венецианец, кланяясь повторно.
– Что, пришёл за своих просить? – спросил Магнус с усмешкой.
– Мне нет дела до них! – отвечал гость. – Зная, что ведёте войну, хочу предложить вам сделку. Дома Венеции предоставляют ссуду под выгодный вам, почти символический процент, и мы, оказывая своё влияние на князей Руси, исключаем хоть какую-то помощь со стороны её. Вы же, овладев полностью Вендией, обеспечиваете свободу в действиях не только Ганзе, но и нам, венецианцам. Кроме того, должны беспрепятственно вершить дела свои рахдониты, скупая славянских рабов как во время, так и по завершении войны.
– А говоришь, что нет дела до народа своего! – подытожил герцог, смеясь.
– Есть дело до своих, но не до тех голодранцев, что прозябают в империи или, гонимые нуждой, застряли здесь! – отвечал Самуил, вспыхнув.
– Но как можете вы прекратить помощь с Руси, когда уже воюет за Генриха русская дружина?
– Это только черниговцы! – отмахнулся венецианец. – Они ещё не вся Русь!
Магнус помолчал, раздумывая, переглянулся с Бурхардом и Фолькмаром и наконец произнёс:
– Ты предлагаешь выгодную сделку, купец, но каждый шаг свой сверяем мы со святой Церковью. Одобрит ли она договор между иудеями и рыцарями креста?
Самуил с едва скрытой усмешкой посмотрел в сторону епископа, и тот отвёл взгляд.
– Папский престол радеет о Вере, – зазвучал его вкрадчивый голос, – и нет дела ему до суеты мирской. Когда речь зашла о прибыли, то не вижу препятствий для торговых гостей как из Венеции, так и Генуи!
– Быть по сему! – заявил герцог. – Но сейчас, занятые насущными делами, не можем уделить тебе время, венецианец. Вернусь к разговору вечером, пока же советую остаться в тереме, ибо место это – самое безопасное из всех на сегодняшний день.
С этими словами герцог, граф и бароны поспешили воплощать задуманное, оставив гостей с епископом и Курбатом. Впрочем, бургомистр, смущаясь присутствием столь высоких господ, поспешил удалиться, подыскивая достойные венецианцев комнаты, и Фабио пригласил прибывших за стол.
– Не бывал я прежде в землях славян! – признался Самуил, откинувшись на резную спинку стула. – Расскажи мне о народе этом!
Епископ замялся, подыскивая слова, и решил начать издалека:
– Первый раз довелось мне увидеть их в суровый мороз, среди снежных сугробов, когда сопровождал я преподобного наставника своего, чтобы обратить под руку святой Церкви сих дикарей. Поднялась вьюга, и мы едва не погибли, плутая в снежной пелене, пока Господь не сподобил нас выйти к одному из варварских селений. Мы постучались, мечтая лишь о месте у очага, и вышел славянин с такой бородой, каких не доводилось мне видеть прежде. И он принял нас с большим радушием и устроил нам роскошный пир. Тогда я на собственном опыте убедился в том, о чём прежде знал лишь понаслышке, а именно, что в отношении гостеприимства никакой народ не преуспел больше, чем славяне. Ведь в приёме гостей все они, точно по убеждению, ревностны, так что нет необходимости просить кого-нибудь о куске хлеба. Ибо все, что получают от земледелия, рыбной ловли или охоты, они щедро раздают и всякого считают тем доблестнее, чем он расточительнее. Страстное желание похвалиться этим толкает многих из них на воровство и разбой. Во всяком случае, эти пороки у них прощаются, ибо их оправдывают ссылкой на гостеприимство. Ведь по славянским законам положено то, что ты ночью украл, назавтра раздать гостям. Если же кто-нибудь, что случается весьма редко, будет замечен в том, что отказал чужеземцу в гостеприимстве, то дом его и имущество разрешается предать огню, и на это все единодушно соглашаются, называя того бесславным, низким и всеми презираемым, кто не побоялся гостю отказать в хлебе.
Пробыв у той варварской семьи ночь и ещё следующие день и ночь, мы отправились дальше по их земле и несли Слово Господне беспрепятственно, хотя и без пользы. И случилось так, что по дороге домой мы прибыли в рощу, которая, единственная в той земле, вся лежала на равнине. Там, среди очень старых деревьев, мы увидели священные дубы, посвящённые Богу той земли – Прове. Их окружало свободное пространство, обнесённое деревянной, искусно сделанной оградой, имевшей двое ворот. Сюда во второй день каждой недели весь народ той страны с царьком и жрецом имел обыкновение собираться на суд. Входить в ограждённое место запрещалось всем, кроме жреца и желающих принести жертву или же тех, кому угрожала смертельная опасность, ибо таким никогда не отказывали в убежище. Ведь славяне питают к своим святыням такое благоговение, что место, где расположен храм, не позволяют осквернять кровью даже во время войны. И вот, когда мы прибыли в эту рощу, в это место кощунства, епископ воодушевил нас, чтобы мы решительно приступили к уничтожению рощи. Сам же он, сойдя с коня, сбил шестом разукрашенную переднюю часть ворот. И, войдя в ограду, мы разрушили всю изгородь вокруг тех священных деревьев и, свалив в кучу, разожгли костёр, однако не без страха, как бы на нас не обрушилось возмущение местных жителей. Но Господь уберёг нас, и мы, незамеченные в рвении своём, беспрепятственно покинули ту землю задолго до того, как наступил второй день.
Тогда, вернувшись в пенаты свои, дивился я простосердечию славян, тому, как легковерно принимали нас, не зная всех намерений наших, и как скоро расправляются с теми, кто ближе всех к ним. И вот что скажу я, любезный Самуил: до тех пор, пока будут ссориться они друг с другом, словно голодные псы, притом уповая на нашу помощь, легки в завоевании будут и доступны всякому, кто решит взять их под руку свою!
В зал заглянул Курбат и сообщил, что комнаты для гостей готовы и он с радостью проводит в них.
– Я сейчас в подземелье, к русскому священнику! – объявил Фабио. – Если желаете, то можете составить компанию мне.
– Благодарю за оказанную честь, епископ! – ответил Самуил. – Но уже много дней мы в пути и хотим отдохнуть с дороги.
Венецианцы поднялись с мест и последовали за бургомистром, оставив епископа в одиночестве. Уже следуя по коридору, Самуил бросил помощнику раздражённо:
– Что делать нам в той тюрьме? Пусть гои пытают гоев без нас, у них и так это славно получается!
– Вы действительно считаете Отцов их Церкви гоями? – спросил помощник, удивляясь.
Но начальник его промолчал, лишь усмехнувшись в ответ.
А между тем, в оккупированном Ленчине, все жили надеждой на скорую помощь от Генриха. Новый день не положил конца грабежам и насилиям германцев, то и дело заканчивающимся убийствами. Но вот по всему городу разнёсся слух о распятом над воротами веча русском священнике, и смятение усилилось в сердцах горожан.
– Дождёмся полудня и ударим… по главным вратам! – хмуро заявил Радим, когда отряды повстанцев стали стекаться в условленное место раньше срока.
– А как же отец Леонтий! – воскликнул Георгий. – Ведь он каждую минуту страдает там, прибитый к столбу!
– К чему разделять силы наши! – возразил кожемяка, не скрывая раздражения. – Поможем ему, содействуя Генриху ворваться в город. Но, ударив по страже у столба, прежде времени обнаружим себя!
– Но дождётся ли Леонтий полудня, да и штурм, затянувшись, умножит страдания его, торопя смерть! – согласился с юношей Световид.
Его поддержали несколько голосов, но они потонули в хоре тех, кто разделил мнение Радима.
Волхв перехватил полный отчаяния взгляд Георгия и отвернулся, нахмурившись.
– Коли так, пойду один! – воскликнул половчонок, поправил пристёгнутые к поясу ножны с мечом, и перекинул за спину колчан с луком и стрелами.
Все молчали, наблюдая, и никто не пытался остановить его. Георгий уже отдалился, приблизившись к перекрёстку, когда вслед ему двинулся волхв.
– Куда ты, Световид? – окликнул его растерянный Радим.
– Иду выручать брата! – ответил волхв и решительно зашагал, не оглядываясь больше.
От группы горожан отделилось пятеро, за ними ещё несколько, и вскоре с Радимом осталась всего половина от тех, кто успел прийти к месту сбора.
– Ну что же, – обратился он к оставшимся, – пойдём к вратам и сделаем что должно!
А у самого вечевого терема, на столбе, возвышавшемся над воротами, исходил кровью прибитый гвоздями человек. Он видел, как, стараясь не шуметь, замер за высоким забором большой отряд, как, просочившись малыми группами, притаился в стороне другой, и только десяток выставленных перед воротами воинов беспечно разгуливал на виду. Прибитые к перекладине руки давно онемели, но боль не отпускала, нарастая с каждой минутой. Казалось, после всего, произошедшего с ним за сутки, тело его должно было привыкнуть к ней, но она пронзала, заставляя страдать всё больше. «Есть ли предел мукам моим? – в отчаянии думал Леонтий. – Сколько вытерпеть ещё предстоит, прежде чем предстану пред престолом Твоим, Боже! Молю тебя, не оставь милостию Своею, укрепи дух мой и дай силы, помоги достойно встретить смерть, как и Сын Твой, что страдал за нас!» Перед глазами его стал сгущаться красный туман, но тут послышались крики, топот ног, и священник напряг зрение. Он рассмотрел, как на свободное пространство перед воротами выбежали вооружённые горожане и набросились на выставившую копья стражу. На помощь своим уже спешили, выбегая со двора, крестоносцы, и вскоре напавшие сами оказались в меньшинстве. Германцы наседали, тесня, но ленчане, теряя одного за другим, упорно сражались, не желая покидать место боя. Вот один из молодцов отделился от сражающихся и отбежал в сторону. Но совсем не спасением был занят он. Выбрав удобное место, юноша стал посылать одну стрелу за другой, и скоро восемь воинов легли, поражённые им. Прозвучала команда, и в его сторону бросилось несколько, прикрывшись щитами, но ещё двое упали, поражённые в ногу и лицо, прежде чем крестоносцы достигли храбреца. «Георгий! – узнал его Леонтий, и сердце вскинулось, заглушая боль. – Неужто не смог выбраться, остался, отдавшись судьбе!» Сейчас впервые в жизни он порадовался умению своего воспитанника сражаться. Он видел, как, выхватив меч, уложил юноша одного, затем другого, как подоспела ему помощь, и вот уже две группы бьются, заставляя вражеский отряд таять, словно снег весной. Храбро сражаются ленчане, не щадя крови своей, ложатся в мать сыру землю, забирая с собой незваных гостей, да невдомёк им, что выдвигается, уже зайдя в тыл им, второй отряд и скоро ударит, отсекая пути.
Леонтий видел, возвышаясь над местом боя, как замелькали копья над заборами соседних домов, и что есть силы прохрипел:
– Засада! Уходите прочь, люди! Уже обошли вас, спасайтесь!
Но не слышали славяне его, а на крик не осталось уже сил. Позабыв о боли, снова вскинулся он и напряг связки, но тот же стон вырвался из уст его, и только осталось ему, как смотреть за тем, что происходило перед глазами его. Между тем второй отряд атаковал, и широко распахнула объятия свои Синяя Сварга. Потекли души внуков Даждьбоговых в неё, и вот уж последний десяток бьётся, желая дороже продать жизнь свою.
– Уходите, братья! Пробивайтесь к воротам городским! – прокричал Световид, прорубив себе двумя мечами путь к самому краю места схватки. – Уходите, я задержу их!
Услышав его, бросились на прорыв славяне, и Георгий понял, что пришла пора совершить то, чего так не хотелось ему. Он подхватил с земли копьё и бросил короткий взгляд на повисшего на столбе наставника. Ему показалось, что глаза Леонтия блеснули и губы прошептали что-то… Юноша видел, как шарахнулся в сторону испуганный крестоносец, но сейчас не он был тем, к кому устремилось оружие в руке его. Бросок, и копьё, завершив полёт, воткнулось в истерзанную плоть, прекращая страдания её, и вознеслась душа ввысь, воспарила, спеша к Отцу своему. А Георгий, сразив очередного врага, перехватил его щит и, прикрываясь им, стал прорубаться сквозь плотную стену германцев. Половина из остававшегося десятка ленчан уже полегла, но другая, встав по обе стороны от волхва, продолжала вести бой, и вскоре юноша присоединился к ним.
– Теперь бегите, я прикрою вас! – прокричал Световид, видя, что перед ним не осталось уже своих. – Быстрее бегите, не то поляжем здесь все!
И он остался один, отражая удары насевших со всех сторон воинов. Вот выронил меч, задетый в руку, первый, вот второй, скользнув копьём по плечу, сам схватил грудью сталь, но и волхв, удерживая меч, понял, что до дна осушил чашу свою. Два копья вонзились в спину его, и рухнул Световид навзничь, и уткнулся глазами в небо, откуда взирали Боги.
Когда Георгий вместе с тремя ленчанами достиг городских ворот, они уже были взяты группой Радима. Вокруг валялись тела германцев и славян, слышались стоны раненых, но бой не прекращался. Напротив, крестоносцы, запоздало узнав о второй атаке, срочно стянули сюда силы, и пока ленчане расправлялись с остатками охранявшего ворота отряда, изготовились к сокрушительному броску. Напрасно Радим выпускал в небо одну горящую стрелу за другой – поле за стеной оставалось чистым, и никакого движения не было заметно за ним.
– Где же Генрих?! – то и дело восклицали повстанцы, понимая, что недолго смогут удерживать отбитые ворота.
Их всего осталось двадцать два, вместе с Георгием и вышедшими из боя товарищами его, и теперь они, оглядываясь назад, спрашивали:
– Не лучше ли, оставя бесполезные теперь врата, спасаться самим? Не видать войска генрихова перед стенами, так зачем класть жизни свои, губя их напрасно?
Но Радим, перевязывая рану на руке, возразил:
– Если, оставив врата, увидим воинов наших, идущих на приступ, тогда как взглянем в глаза их? Что скажем Великому князю, отдав обратно отбитое сейчас? Неужто напрасны жертвы братьев наших, что полегли здесь?
И, пристыженные, понурили головы свои мужчины, изготовившись к последнему бою. Лишь кузнец, сжимая в крепких руках шипастую палицу, произнёс:
– Видно, суждено нам полечь здесь во славу Рода, так пусть хоть один останется из нас, кто расскажет о кончине нашей. Как, не посрамив предков своих, испили мы чашу, досыта напоив врагов своих!
Воцарилось молчание, и Георгий увидел, что взгляды всех обращены к нему.
– Ступай, Георгий! – сказал Радим, хлопнув его по плечу. – Да поспеши отыскать Великого князя! И если не поспеет он к нашему пиру, расскажи всем, что… Расскажи то, что пришлось видеть тебе!
В этот миг германцы пошли в атаку, и кожемяка толкнул юношу к открытым воротам.
– Иди! – крикнул он. – Теперь ты просто обязан выжить!
И Георгий пошёл, не оглядываясь, слыша, как за спиной его лязгнули о щиты копья и зазвенели скрестившиеся клинки. Снова воздух наполнился криками и стонами, и юноша, осознав, что с каждым шагом его льётся кровь, перешёл на бег.
Генрих оставался в своей ставке, не обнаруживая никаких намерений возвращать Ленчин. Он всего-навсего выслал конные дозоры на другую сторону Лабы, и этим ограничился. Когда Георгий добрался до своей дружины, весь лагерь Генриха взбурлил. Известие о неудачном восстании ленчан никого не оставило равнодушным. Воины двинулись к ставке Генриха, и впереди всех шли командиры их. Граф встретил воинов перед своим шатром в окружении ближайших сподвижников своих, в подавляющем большинстве христиан. Они застыли, изготовившись к худшему, но сам Генрих старался выглядеть непринуждённо, натянув на бескровное лицо кривую улыбку.
– Что привело вас ко мне? – спросил он, обращаясь к командирам отрядов и прежде всего к мрачному лицом Краснояру.
Младший воевода взмахнул рукой, обернувшись, и плотные ряды расступились, пропуская вперёд Георгия.
– Вот юноша, единственно выживший из тех, кто, надеясь на помощь, поднялся в Ленчине! – объявил, указывая на него, Краснояр. – Овладели городскими вратами они и пускали сигнальные стрелы, пока не полегли все. И теперь мы, собравшись, хотим услышать, Великий князь, отчего, не сделав ни шага к восставшему Ленчину, наше войско стоит здесь?
Всё пространство огласилось возмущёнными возгласами, но Краснояр поднял руку, и воины стихли, желая услышать, что скажет Генрих.
– Сам скорблю, слыша о подавленном восстании сём! – громогласно объявил граф, скрывая бушующую в нём ярость от того, что принуждён объясняться перед своими ратниками. – Неужто мыслите вы, что я, имея известие о нём, не поспешил бы к Ленчину?
– Но этот юноша утверждает, что имел договор ты с одним из жителей его именем Радим, и оговорен с тобой срок восстания и замысел, по которому должны они захватить ворота для нас!
– Первый раз слышу о горожанине этом! – отчеканил Генрих, не сводя взгляда со своего младшего воеводы. – И не знаю, зачем и с чьих слов возводит ложь этот отрок, но уверен, что скажет он правду сразу, как только окажется на дыбе!
При последних словах глухой ропот пронёсся по рядам, и старший воевода Жигмонт, спеша поддержать своего государя, прокричал:
– Дело говорит граф, надобно узнать, кем подослан сей горожанин – уж не самим ли Магнусом, чтобы сеять раздор?!
Снова послышались возгласы, но теперь голоса в поддержку Генриха зазвучали явственнее.
– Кто знает, может, и прав Великий князь, что-то нечисто с тем отроком!
Но тут вперёд выступил Ратмир.
– Ведомо тебе, Великий князь, как и воеводам твоим, что юноша этот – воспитанник святого отца Леонтия, который замучен крестоносцами за твёрдость в Вере нашей! Как и то, что Георгий – приёмный сын князя Олега Черниговского, чьим именем и пришли мы сюда, спеша оказать помощь вам! Велика же благодарность твоя, если готов ты отправить союзников своих к кату!
В этот раз все молчали, ожидая слов Генриха, но его опередил воевода лютичей.
– Не оттого ли ты так забывчив, Великий князь, что, отказавшись от природного звания своего, давно принял от Магнуса титул графа? – спросил он, стараясь говорить во всеуслышание. – И теперь, зависимый от него во всём, сдаёшь ему пядь за пядью?
Не находя слов от возмущения, Генрих молча воззрился на лютича, и за него снова поспешил ответить всё тот же Жигмонт:
– Как смеешь ты, смерд, речь такое на государя своего! – воскликнул он и выхватил меч из ножен. – Сниму тебе голову с плеч и вырву гнилой язык твой!
– Государя?! – выкрикнул лютич возмущённо. – Давно не терпим мы князей над собой, не то что чужих, но и своих! Выходи, пёс, и увидим, за кем Правда!
Все примолкли, ожидая назревшего поединка, но тут вмешался граф.
- Остановитесь, верные воины мои! – вскричал он. – Разве можно лить кровь друг друга пред лицом врага! Видите сами – вот уже обнажены мечи, и нет единства меж вами! Разве не о том предупреждал я, говоря о юноше, доставившем худую весть? Враги наши, сея раздор, коварны и хитры. Я же, радея о народе своём, об одном мечтаю: чтобы дал мне Господь победу над ними. Но разве возможна она, когда не единоначалие, а разброд в войске моём! Что до Ленчина...
Память снова вызвала образ голой матери, бредущей среди хохочущей и изрыгающей насмешки толпы, и лицо отца...
– Скорблю с вами о жителях города его и всеми силами приближаю тот час, когда изгоним рыцарей из пределов его, как и со всей земли нашей!
Вокруг воцарилось молчание, и никто больше не решился перечить графу. Все – и умудрённые опытом воины, и недавно пополнившие полки ратники, все понимали, что невозможна победа, когда нет полной власти у командующего.
– Что нам тратить время, гадая о таком пустяке! – подал голос старший воевода. – На дыбу этого сосунка, и пусть боль развяжет ему язык!
В этот раз никто не спешил возражать, напротив, послышались голоса тех, кому предложение Генриха пришлось по душе.
– И в самом деле, – говорили они, – вздёрнуть его на дыбу да прижечь калёным железом, тогда и вывернется наизнанку душа его!
Георгий стоял, весь бледный от гнева и страха, и только растерянно взирал на тех, кто только что и не думал сомневаться в словах его.
– Осталось спросить нас, русичей! – заявил Ратмир, стоя на своём. – Если тебе, Генрих, кровь славян больше мила, чем вражеская, то прольём её, но не выдадим невиновного!
– Речёшь так, словно не потрёпанная сотня, а едва ли не полк за спиной твоей! – произнёс с издёвкой граф. – По одному слову моему перебьют вас, и никто не вспомнит о дружине с Руси! Но я, движимый милосердием христианским, окажу тебе и брату твоему милость – позволю покинуть нас, не потеряв и воина!
Ничего не сказал в ответ княжич. Ушёл он с Георгием в свой лагерь и там, собрав дружину, объявил о требовании графа. Дружинники некоторое время молчали, ошеломлённые неожиданным известием, пока один из десятников не произнёс:
– Выходит, напрасны были труды наши, не потребны мы князю и воинам его?
Вопрос повис без ответа, и уже Горисвет высказался, оглашая мнение многих:
– Что делать нам в вендской земле? Шли мы, желая помочь своим братьям в войне, донести Слово Спасителя, истинное пред ложью Врага, но нет уж отца Леонтия, и нет надобности в наших мечах! За кого нам сражаться теперь?
– Уж точно не за Генриха! – послышался звучный голос, и русичи, обернувшись, увидели подошедшего к ним младшего воеводу бодричей.
– Не гневись, Ратмир, что промолчали мы при последних словах графа! – продолжил он. – Посуди сам: разве должно перечить командующему своему во время войны? Не можем мы пойти поперёк слову его, иначе войско наше превратится в сброд, легко доступный оружию крестоносцев!
– Ты прав, Краснояр, во всём прав! – согласился княжич. – Но веришь ли ты в то, что добудете победу с ним? Видишь сам – не стремится он к бою, вынашивая замыслы, не ведомые никому! Мнится мне, что не о свободе славян, но об укреплении власти своей печётся государь ваш прежде всего! У вас здесь вековая возня, и нет предела раздорам вашим. Так зачем дружине моей, в коей более половины северян, не славян вовсе, сражаться за тех, кто уже обречён? Раньше, несмотря ни на что, сражались мы за Веру и славянское братство, но не стало уж священника нашего, да и вижу, решили вы обойтись без нас!
Краснояр молчал, не спеша высказываться, и княжич спросил:
– Но с чем пришёл ты, воевода, к нам? Ужель принёс доброе слово за труды и кровь, что пролили мои воины, защищая вас!
– Пришёл сказать, что не сошлась вся вендская земля на Генрихе! – отвечал воевода, нахмурясь. – Не только тебе, но многим из нас заметна нерешительность его. Но не можем мы идти на бунт в условиях войны! Вы же, после слов Генриха, не числясь более и в союзниках его, вправе своеволием своим послужить делу нашему.
Ратмир молчал, выжидая, и воевода продолжил:
– Сейчас разделены силы крестоносцев: Магнус с Фолькмаром и Бурхардом в Ленчине, по ту сторону Лабы. А пред нами, хотя и в большинстве, войска под началом Эмихо Лейнингенского и Готье Нищего. Не ждут они от нас решительных действий, уповая на сговорчивость Генриха, и открыты ударам нашим. И если мы, вспомогаемые Богами, одолеем тех, кто пред нами, то не будет уж смысла Магнусу удерживать Ленчин.
– Но о каких ударах речёшь ты, когда знаешь, что ни за что не отважится на них ваш государь?
Краснояр выдержал паузу и высказал то, ради чего и пришёл в русскую дружину.
– Перед тем, как явиться сюда, имел я беседу с немногими воеводами нашими! – заявил он. – Немногими, но имеющими под рукой своей сильные полки. И стоит вам, русичам, ударить первыми, как поддержим вас, выступив следом. А там, глядя на мужество наше, вступят в бой храбрые русы Руяна и все лютичи, а с ними и те бодричи, что остаются послушными графу!
Воевода умолк, ожидая ответа, но Ратмир молчал, раздумывая, зато подал голос помощник его.
– Гладко стелешь, Краснояр! – сказал он. – Но как выйдет на деле? Что, если успеет остановить не только свои, но и ваши полки Генрих прежде, чем ввяжетесь вы в бой? Тогда останемся одни, будучи лёгкой добычей пришедших в себя рыцарей! И зачем нам, воинам далёкого Чернигова, одним бросаться на тьму врагов, зная, что верная половина из нас поляжет в той битве?
– Истину говоришь, Горисвет! – поддержало его несколько голосов. – Пришли мы незваными гостями, оказали честь, и с благословения хозяина вашего направим стопы обратно в Русь, к семьям нашим!
Краснояр поник головой, не находя слов, но тут рядом с ним встал Болот.
– Ужель вернёмся, бросив тех, кому так спешили помочь? – спросил он. – Как посмотрите в глаза людям Чернигова, что скажете им, когда спросят вас! Послушаем Краснояра и сохраним честь. Ударим по рыцарям и предоставим себя судьбе. Поляжем как один или увидим победу, кто знает! Одно скажу: не зря принял страшную смерть отец наш Леонтий, не зря сложили головы двадцать три воина из дружины черниговской! Сражаясь здесь, стоим не только за вендов, но и за всю Русь! Ибо, разделавшись с ними, не замедлят рыцари обратить свой взор в земли наши!
Болот умолк, считая, что сказанного достаточно, молчала и дружина. И тогда Ратибор молвил:
– Поставлен я отцом во главе вас, воины, но сейчас говорю с вами не как княжич, но как брат. Каждый волен выбрать свой путь: вернуться на Русь или остаться. Коли надумает кто уйти – никаких препятствий чинить не буду. Берите коней, подводы и ступайте с Богом. Денег не дам, ибо знаете, что нет их: не разжились мы ими ни у графа, ни у врага.
– А ты, княжич, значит, остаёшься? – уточнил Горисвет, хмурясь.
– Остаюсь! – подтвердил Ратмир.
– Что ж, тогда и я с тобой! – объявил помощник. – Как покажусь на глаза Олегу Гориславичу, бросив тебя!
Остальные воины продолжали молчать, обдумывая решение, от которого зависела судьба и сама жизнь. Наконец раздались нестройные голоса первых:
– Рассчитывай и на меня, княжич!
– И на меня!
– Веди нас в бой, и докажем, на чьей стороне Правда!
Через несколько минут выяснилось, что никто не пожелал возвращаться на Русь без победы. И Ратмир, убедившись, что вся дружина его едина в готовности сразиться с врагом, отдал приказ готовиться к бою.
Белояр не разделял готовности Болота отдать жизнь вдали от Руси, хотя и за неё. Но, решив уже связать свою судьбу с черниговцами, он не стал покидать их. К тому же ещё не порваны были те душевные нити, что связывали его с прежней своей Родиной. И теперь, после решения дружинников сражаться он решил поддержать их. Кубар же не стал покидать друга, решив сражаться там, где сражается он, и как будто повеселел, узнав о предстоящей битве. Глядя на него, Болот заметил:
– Давно не видел тебя таким! Сегодня прольём руду дикарям, что вознамерились владеть братьями нашими.
– Прольём! – отвечал кыпчак. – Положим вдосталь носителей креста, прежде чем сами встретимся с предками нашими. И не станет нам повода стыдится пред ними, ведь не уроним чести своей и рода!
Взгляд степняка упал на юного единоплеменника своего, уныло сидящего на бревне, и он поднялся, прерывая беседу. Кубар подошёл к нему и присел рядом.
– Дай-ка взглянуть на меч твой, батыр! – сказал он без тени насмешки, и, когда Георгий послушно вытянул его из ножен, перехватил за рукоять и принялся внимательно изучать его.
Он поднялся, взмахнул пару раз им и возвратил владельцу со словами:
– Хороший клинок, и вес распределён как надо! Такому мечу в придачу нужен и подобающий доспех!
– Нужен! – согласился юноша. – Да где взять его, когда и монеты нет у меня, а тех, кто носит его, предстоит ещё встретить в бою!
– Бери мой! – неожиданно предложил Кубар и, не дожидаясь ответа, принялся расстёгивать ремни.
Георгий привстал, удивлённый такой щедростью, и застыл, не отрывая взгляда от вручаемого подарка.
– А как же ты? – спросил он, когда кольчуга и снабжённый бармицей шлем шлёпнулись у ног его.
Ничего не ответил Кубар, лишь похлопал по плечу и пошёл к коню, которого отбил ещё при первой атаке русичей на лагерь. Всё готово уже было к выступлению, и воины слонялись без дела в ожидании команды на построение. Болота окликнули, и, обернувшись, он увидел Горисвета, ведущего в поводу коня.
– Вот, княжич коня своего жалует. Тебе, говорит, с умением стрелы пускать, нужнее.
Он передал повод и вдруг спросил:
– Правда ли бают, что ты прежде сотником в дружине служил?
– Правда! – неохотно отвечал Болот, понимая, что в данном случае начальственное прошлое ему не на руку.
– Ну, сотню тебе князь не обещает, – ухмыльнулся десятник. – Восемь наших лучников на конях, да дружка своего половца бери под руку свою. А там, в бою, сам решай, с какой стороны вам к врагу подскакивать.
– Жаль, стрел маловато! – посетовал сотник, немало польщённый доверием. – Теперь, когда мы на конях, не спасли бы тех крестоносцев щиты их, и не знали бы, с какой стороны ждать нас!
– Что ж делать! – отмахнулся Горисвет. – Не спрашивать же теперь их у Генриха!
– Стрелы, не стрелы… – протянул неопределённо командир седьмого десятка, остановившись рядом. – Разве от них будут зависеть исход боя да и сама жизнь наша? Поспеет вовремя помощь от Краснояра и других воевод – увидим восход солнца завтра. Нет же – так последний раз радуемся лучам Ярилиным!
– Покинем мы Явь или останемся в ней завтра, – пробурчал старый воин, ожидавший неподалёку, – не нам будет светить Ярило, но тем, кто, оберегая покой свой, копит жир и добро, выжидая за спинами нашими! И пока льём мы кровь, лишь для них будет вставать солнце, и им греться в лучах его, приумножая богатство своё!
К нему обернулись все, но никто не промолвил и слова, не находя чем возразить. Впрочем, старый воин и не ждал ответа. Подхватив червлёный щит, он подошёл к такому же высокому возрастом дружиннику и завёл неспешный разговор с ним. Все ждали выступления, то и дело поглядывая на клонившееся к горизонту солнце. Наконец прозвучала команда на построение, и разговоры стихли. В единый миг дружина выстроилась в походный порядок и выступила из лагеря. Под удивлённые взгляды вендов они выдвинулись в сторону вражеского лагеря и в полном молчании продолжили путь, сминая высокую траву. Когда русичи подошли совсем близко к высыпавшим из палаток крестоносцам, Ратмир приказал остановиться.
Удивлённые германцы продолжали смотреть, гадая, что за отряд приблизился к их лагерю.
– Пойди, доложи графу, что славяне посольство выслали! – приказал один из баронов своему слуге. – Как бы не сам Генрих пришёл вылизать зад ему, и с ним почётная свита его!
Между тем неполная сотня, развернувшись в боевой порядок, изготовилась к бою, и над головами сгрудившихся крестоносцев пронеслись запоздалые команды. А Ратмир, выступив из рядов воинов своих, сказал, оборотясь к ним:
– Не знаю, какими будут потомки наши и удастся ли им сохранить то, что вложено в нас предками, но… Сегодня встанем за землю русскую и братьев славян, и заступим путь Тьме, спасая не только себя, но и детей, и внуков наших, что не пришли ещё в Явь!
Он подал знак трубачу, и тишину вспорол резкий, протяжный звук. Стена щитов дрогнула и двинулась вперёд. Не сбавляя шаг, дружинники сблизились с толпами пытающихся выстроиться крестоносцев и разметали их.
Они продолжили наступление, тяжёлой поступью шагая по трупам, но теперь уже их встретили стройные ряды пехоты. И началась рубка. Встреченные превосходящими силами русичи уже не мыслили наступать. Они сражались, стараясь удержать отбитую у врага пядь, и не скупились на кровь, свою и вражескую.
Болот, вовремя обнаружив попытку охвата дружины, с отданными под его командование лучниками подскакал, охватывая атакующих, и потоком стрел отбросил их, гоня всё дальше и дальше, пока сам не зашёл в тыл отрядам, наседающим на редеющую стену червлёных щитов. Едва ли не сотня тел осталась лежать перед русской пехотой, проткнутая стрелами, но скоро опустели колчаны, и увёл своих воинов бывший сотник, выводя из-под усилившегося обстрела саксонских лучников. И вовремя: едва выскочили они за спины дружинников, как увидели, как развернулся, выстроившись стремя в стремя, отряд рыцарской конницы и двинулся на русичей, переходя уже с шага в рысь. И взял бы на копья их, да наскочил с фланга Болот с горсткой всадников, смял его, взломав строй, и вот уже, растеряв ударную силу, увязла россыпь рыцарей среди русских копий, поднятых навстречу.
В ставке Генриха известие о выступлении Ратмира вызвало переполох. Граф, как и окружение его, не ожидал такого шага от русичей, и теперь, вне себя от ярости, кричал:
– Вернуть сейчас же этого сосунка! Сейчас же!
– Но государь! – робко возразил ему старший воевода. – Знаешь сам: не состоит уж более он в войске нашем, и не можем приказывать ему, как и нести ответственность за него!
– Да, но кто объяснит это Магнусу и Эмихо! – вскричал Генрих в отчаянии. – Когда двинут на нас войска, поздно будет доказывать им невиновность нашу!
Он хотел ещё добавить что-то в сердцах, но смолк при виде входящих в его шатёр командиров полков, в большинстве своём родноверов.
– Государь! – обратился к нему младший воевода, войдя с другими. – От Ратибора, что атаковал рыцарей на свой страх и риск, прискакал гонец. Просит помощи, уповая на нас!
– Никакой помощи этому русичу! – вскричал взбешённый граф. – Не ступлю и шага, идя на поводу дерзости его!
– Но оттянули русичи на себя часть войска, и самое время ударить рыцарям во фланг, зайдя вдоль леса! – гнул своё Краснояр. – Зачем упускать выгоду, которая не предоставится больше!
– Стоять на месте! – вскричал Генрих, пожирая глазами строптивого воеводу. – Или забыл, как погубил ты полк, сражаясь в Вендском лесу?
Кровь ударила в голову воеводы, и он, не в силах сдержать обиду, осевшим голосом произнёс:
– Не моя вина в том, государь! Оставшись один, твёрдо следовал приказам твоим, ожидая помощи от тебя, но вместо неё получил саксонские копья! Ты же, выжидая с войском, и сотни не выслал мне в помощь!
Граф стоял, ловя воздух раскрытым ртом, словно вытащенная на берег рыба, и, охваченный гневом, не находил слов для ответа. Но опальный воевода и не думал дожидаться их. Высказавшись, он вышел из шатра, едва не порвав полог, и за ним ещё два командира полков древан и ленян, весьма внушительных по своей численности.
– Может, изготовиться к обороне, граф? – нерешительно предложил Жигмонт. – Того и гляди, что рыцари, разделавшись с русичами, навалятся на нас!
– Никаких приготовлений! Никаких боевых порядков! – потребовал Генрих, всё ещё пребывая в запале. – Пусть видят, что не заодно мы с русичами и не желаем сражений сегодня, как и в другой день!
Оставшиеся с ним воеводы полков переглянулись, но промолчали.
– Выйдем на холм и посмотрим, как разделается Эмихо с этим щенком! – произнёс Генрих уже спокойнее, с холодной усмешкой.
Но не успел он покинуть шатёр, как к нему подбежал слуга. Торопливо отвесив поклон в пояс, он почти прокричал:
– Полк Краснояра, а с ним и древане с ленянами выступили в помощь русичам!
Бледное лицо Генриха покрылось красными пятнами, и он выскочил вон. Холодный сырой воздух окутал его, но так и не смог остудить покрывшийся испариной лоб. С холма отчётливо просматривалось сражение, что завязалось уже между рыцарским войском и славянами. Полк Краснояра вовремя подоспел на выручку русичам. И теперь его ратники, не руша боевые порядки, теснили крестоносцев, в то время как древане с ленянами заходили с фланга, угрожая самой ставке графа Лейнингенского. Всё поле перед лесом кишело сражающимися, и вводить в бой основные силы рыцарской конницы не имело смысла. Видимо, отчётливо понимая это, Эмихо не спешил воспользоваться ею, тем более что крупные силы славянского войска ещё не были задействованы. Но и у рыцарей достаточно ещё оставалось полков, не участвующих в сражении. «Выжидают, когда объявится слабое место у атакующих или когда исчерпают они силы, набрасываясь на плотные ряды вышколенной пехоты!» – догадался Генрих. Совсем не так представлял он себе войну, что разразилась в подбрюшье державы его! С самого начала её вынашивал граф намерения не ввязываться в крупные сражения, а, ограничиваясь несколькими стычками с потерями среди неверных ему родноверов, отступить, вынудить князей и волхвов принять условия рыцарей, подтвердить вассалитет от Германии! А там, рассчитывая на всю мощь империи, завершить покорение восточных соседей своих, что не спешили ещё под руку его! Именно поэтому не спешил он начинать сражения, замыслив, уступив рыцарям земли древан и ленян, выторговать себе больше поблажек от императора, тем укрепив власть свою над народами, покорёнными с помощью немецких копий. Всё, что простиралось по эту сторону Лабы, готов был отдать он, и даже Ленчин, богатейший город земель этих, лишь бы признали за ним земли, что остались на полночь от Лабы и Гаволы, и помогли прибрать к рукам этих зарвавшихся лютичей с руянскими русами! Уже послал он Магнусу с Эмихо известие о готовности к переговорам с ними, уже представлял себе, как горят языческие храмы, трупы волхвов вокруг них и стоны ленчан под тяжёлой пятой рыцарей...
Но сейчас всё шло не по его плану, и он всей душой желал поражения тем, кто составлял большинство его войска.
И похоже, что ожидания его стали оправдываться. Крестоносцы, отбив наконец рьяное, но нестройное наступление древан, вскоре остановили и полк ленян. Свежие силы во главе с Готье Нищим бросились в образовавшуюся брешь между ними, и вот уже, тесня ратников всё дальше и дальше, освободили простор для рыцарской конницы. Та выкатилась, гремя латами, и, зайдя во фланг всё ещё сражающихся ленян, ударила в копья, а за ней, нисколько не руша боевого порядка, неспешным шагом выступили ещё не задействованные в битве полки.
Когда в лагерь Генриха прискакал окровавленный воин, его сразу окружила плотная толпа вынужденно бездействующей рати. Гаволянин из отряда Краснояра едва держался в седле, изнемогая от ран. С усилием приподняв голову, он окинул помутившимся взглядом ратников и что есть силы прокричал:
– Помощи ждём от вас, братья! Уж половина нас сложила головы, заступив врагам путь! Но мало нас: едва ли не десять приходится на одного, и недолго сможем держаться! Не к Генриху обращаюсь, а к вам, сыны Сварога! Услышьте зов славного Перуна, обнажите мечи!
– К оружию! – отозвались гаволяне, и тут же за ними послышались голоса спреван, укран, лисичей и многих других.
Толпа забурлила, словно разгневанное море, и вот уж раздались команды воевод, выстраивающих свои полки. Генрих наблюдал за скорым построением рати в боевые порядки и не верил своим глазам.
– Как? Как они посмели без приказа?! – растерянно произнёс он, оглядываясь на Жигмонта.
Тот потупил взор, всем видом обнаруживая своё бессилие, и вдруг с жаром заговорил:
– Не вольны мы остановить их, граф! Но если беспомощны мы в воле своей, то воспользуемся тем, что предлагает нам судьба! Негоже станет, когда останутся в лагере одни христиане. Веди рати языческие вместе с нами и, одержав победу, прославь имя своё!
Граф Лейнингенский, сидя в седле, обозревал поле боя с невысокого холма.
– Никогда не мог понять этих славян! – признался он одному из своих баронов, чей отряд придерживал в резерве. – Ещё вчера их жалкий князь слал вести о готовности к переговорам, заранее соглашаясь на потерю части земель. А сегодня первым начинает сражение, отчего-то бросая в бой своё войско по частям, на руку нам дробя свои силы! Но не будем гадать, стараясь познать их. Воспользуемся тем, что даёт нам в руки Господь, и покончим с этими глупцами, когда-то считавшимися непобедимыми!
– Одно ваше слово, граф, и я, двинув в бой свою тысячу, сомну любые полки, разметав их, как лев дворняг!
– Тебе всего лишь надо, пробившись вдоль леса, где самое слабое место у них, выйти вон к той роще со святилищем, что спрятано по ту сторону. И тогда, увидев, как объяты огнём их храм со священной рощей, побегут на защиту, сломав все порядки свои, и станут лёгкой добычей для нас!
Барон поскакал, а граф Лейнингенский, довольно щурясь, заметил, уже обращаясь к епископу, что с трудом удерживал застоявшегося коня рядом:
– Не успеет ещё зайти солнце, как будем праздновать мы победу над Генрихом!
Барон выполнил своё обещание. Усилив своим отрядом франков, и без того преуспевших в натиске на древан, он прорвал уже трещавшую линию обороны славян и, смяв по пути запоздавших христиан Генриха, ворвался в храм Белобога. Воинов с вышитыми крестами встретила горстка жрецов, но недолго она сдерживала многие сотни, пала, обагрив двор святилища своей и чужой кровью! Но, когда уже ликовал барон, разглядывая беззащитные теперь изваяния Богов и храм, прилетела из священной рощи стрела и, пронзив горло, залила кровью начищенные до блеска латы. Много битв пришлось пройти храброму воину, и не гадал он, что придётся принять смерть от руки отрока, помощника жреца! Пустив стрелу, скрылся Лучезар в роще, и не настигли его бросившиеся вслед воины, поопасились других стрел, пущенных из чащи. И тогда, оставшись без твёрдой руки, ударились в грабёж крестоносцы, благо в избытке было золота и серебра вокруг. Тащили всё – от золотых статуэток до медных подсвечников, и вспыхнули драки, и снова взялись за мечи, но теперь скрестили их друг с другом и, занятые сварой, не заметили, как подскочили к ним заполошные в спешке славяне. Снова засверкало в лучах заходящего солнца оружие, и теперь центр всего сражения переместился к священной роще, уже занявшейся огнём.
Когда весть о захвате храма крестоносцами достигла полка Краснояра, почти все ратники, сломав строй, бросились к священной роще, и лишь немногие, втянувшись в схватку, продолжали противостоять рыцарским полкам. Крещёным русичам Ратмира не было никакого дела до языческого святилища, и они, не нарушив боевого порядка, продолжали сражаться, но вот уж обошли их с двух сторон враги, и едва вырвались они, сжатые, словно в тиски. Рядом, пытаясь наладить организованное отступление, драл глотку Краснояр, но остатки полка его, не увлечённые спасением святилища, уже не могли оказать успешного сопротивления. С ходу смели крестоносцы оставшиеся заслоны славян и отбросили к роще, но тут преградили им путь внуки даждьбоговы, встали крепко, успев разделаться с резервом рыцарским. И вдосталь воинов креста умылись кровью, но и ратники понесли многие потери.
Натиск саксов давно разметал русскую дружину, и Ратмир теперь бился с горсткой своих воинов, отбросив в сторону расколотый щит. Позади громадным костром полыхала роща, а перед ними, сомкнув плотные ряды, напирали обезумевшие от жажды крови германцы. Их тёмные от въевшейся грязи, отвратительные в своём невежестве лица были перекошены злобой, но мало помогала она им в битве. Один за другим ложились они в мокрый снег под ударами русичей, и не спасали их ни кожаные доспехи, ни щиты. Черниговцы, как и многие венды, сражались, защищённые кольчугой, но не от всех ударов защищала она. Вот, охнув, осел наземь пронзённый брошенным копьём командир второго десятка, вот ещё двое пали, истекая кровью из смертельных ран, а через миг и сам княжич, рухнув на колено от воткнувшегося в ногу копья, открыл спину боевому топору. Он уткнулся лицом в грязную, пропитанную кровью снежную кашу, так и не увидев того, кто нанёс ему последний удар, и закрылись глаза витязя, опоры земли русской.
Кубар давно уже потерял коня, рухнувшего под ним от многих ран, и сражался пешим. Весь меч его, включая и саму рукоять, был скользким от крови врага, и кыпчак с трудом удерживал его. Но не только оружие обагрилось немецкой кровью – густо покрылась пятнами одежда его, и продолжала сочиться руда из неглубоких, но частых ран. Он без труда отбил выпад копьём и, скользя по древку его сталью, в два прыжка оказался вплотную к рыжеусому, покрытому веснушками толстяку. Тот вскрикнул и замер, удивлённо таращась на торчащий в боку меч, но Кубар не долго задержал его в плоти. Степняк выхватил его рывком, и сакс стал оседать, хватая ртом воздух, но не он уже занимал внимание воина. В стороне, оставшись один, яростно рубился Белояр. Уже семь трупов валялись под ногами его, но ещё больше врагов окружили его, выжидая удобного момента, когда можно будет проткнуть спину воина. Как загнанный волк, кружился русич, но всё ближе подступали к нему дикари Запада, и всё труднее удавалось отбить ему удары их. Но тут, густо окропляя за собой снег саксонской кровью, пробился к нему анда. И тогда, встав друг к другу спиной, отбили они две яростные атаки и опустили мечи, давая отдых рукам перед третьей, но так и не дождались её. Режа слух, рядом прозвучала команда, и волна германцев отхлынула, оставив перед ними выстроенных в ряд арбалетчиков. Не всякая кольчуга спасёт от стрелы, выпущенной из хорошего лука, но не спастись от болта ни облачённому в пластинчатый доспех воеводе, ни закованному в латы герцогу. Застыли побратимы пред лицом смерти своей, и полетело к ним железо калёное, да из двух лишь одну цель поразило оно. Шагнул в сторону Кубар, закрыл друга собой и упал, пронзённый, обратив глаза свои к небу, туда, где ждал его душу Тенгри. Взглянул на него Белояр, и вскипело сердце его. Ринулся он вперёд, к заряжающим свои арбалеты саксам, и никто теперь не в силах был остановить его. Бросились ему наперерез с мечами и копьями, но рассеялись, потеряв двоих с ходу, и принялся расправляться русич со стрелками, не заботясь об оставленных за спиной. Но вот уже третьего изрубил он арбалетчика, а всё не вонзалась ему сталь в спину. В удивлении бросил он взгляд назад и увидел, как рубится рядом, отбиваясь, Георгий, а за ним, вот уже совсем близко, прокладывают себе путь мечами руянские русы.
А с другой стороны рощи, у полыхающего храма, отряд всадников сошёлся в бою с рыцарской конницей. Уж не один десяток копий изломался, и много бездыханных тел лежало под копытами коней, но с прежней яростью бились воины, без устали разя друг друга. Болот давно потерял из виду дружинников своих, и теперь истово бился с рыцарями, успев ссадить с седла пятерых. Чужой конь, совсем не обученный под его руку, хотя и поддавался управлению, но совсем не в той мере, какой хотелось бы привычному к конному бою сотнику. Выручало то, что рыцари, привыкшие лишь к таранному удару, имели весьма скромное представление о том бое, к какому привыкли русичи, сражаясь с степняками. То и дело разворачивая коня на скаку и поднимая его на дыбы, Болот разил и отбивал удары, и казалось, что нет конца этой верховой пляске. Он едва успел уклониться от копья наскочившего справа всадника и чудом удержался в седле, когда рыцарский конь грудью почти сшиб его гнедого, задев по крупу. Но избежав одной опасности, Болот уже вынужден был принимать меры, чтобы оградить себя от другой. Прямо на него, отведя алебарду за плечо, бежал пехотинец, а за ним, отставая на пару шагов, ещё один, но с мечом и щитом в руке. Сейчас в самый раз пригодилась бы сулица, а лучше две, уютно лежащие в джиде, но не было под рукой ни одной из них, и пришлось рассчитывать на нож, что висел у пояса. Болот проворно перехватил меч в левую руку и метнул нож, упреждая воина на миг. Лезвие вонзилось чуть ниже горла, и тот, словно столкнувшись с невидимой преградой, замер и медленно осел на колени, выронив оружие своё из ослабевших рук. Но оставался второй, и сотник, развернув морду коня, придавил бок стременем, понуждая животное переместиться вправо, туда, куда вознамерился он ударить мечом. Да забыл он, что чужой конь под ним, совсем не привычный к действию, так необходимому сейчас. Не понимая, что от него требуется, гнедой скакнул вперёд, оставляя угрозу за спиной седока, но совсем не на этот манёвр рассчитывал витязь! Он натянул поводья, разворачивая коня, и увидел, как заваливается вперёд пронзённый копьём мечник. Сотник бросил взгляд дальше и увидел того, кто метнул его. Он сразу узнал этого паренька – руянского руса, который чуть не уложил Белояра в поединке. Рарог, поразив очередного крестоносца, уже занялся следующим, но наблюдать за исходом поединка было недосуг. Ещё один рыцарь объявился впереди, и Болот снова взялся за меч. Повинуясь его воле, конь с места пошёл в галоп. Сотник резко отклонился, уворачиваясь от скользнувшего у самого бока копья, и привычным движением выбросил в сторону руку с мечом. Сталь полоснула по напряжённому лицу с выпяченными глазами, и всадника отбросило ударом на круп. Оставив уже позади поверженного противника, Болот искал глазами других. Вот слева, скача стремя в стремя, одного за другим губили пеших ратников два рыцаря, и Болот развернул коня, решив положить конец успехам их. Но тут внимание его отвлеклось на схватку, закипающую дальше, у самой кромки полыхающей рощи. Два витязя бились с четвёркой рыцарей. Шесть коней кружили, топча копытами почерневший снег, а у ног их, замерев, сжалась в комок девушка, закрывшая собой отрока. «Беляна!» – пронеслась мысль, и Болот, огрев коня плетью, поспешил к ней. Оба рыцаря, заметив его, уже разворачивали своих коней навстречу, и приходилось отвлечься на эту досадную преграду. Выпростав левую ногу из стремени, сотник сполз с седла вправо и подхватил лежащее на земле копьё. Ещё миг, и он снова восседал в седле, прижимая локтем нацеленное на приближающуюся двойку оружие. Оба всадника скакали, опустив забрала на шлемах, и уже предвкушали победу над ним. Сколько уверенности и ощущения защиты придаёт такой элемент доспеха, как забрало! Кажется, что недосягаем ты теперь для оружия вражеского, и совсем не важно, что обзор сжат до щелей и не так уж заметны движения врага! Когда до рыцарей осталось несколько скачков, Болот рванул повод, уводя коня влево, и повёл копьём вправо. Как он и ожидал, оно столкнулось с преградой, и несчастный всадник вылетел из седла, поражённый в плечо. Второй тоже недолго возвышался в седле. Ссаженный сталью, тяжело грохнулся он оземь, и Болот снова поспешил развернуть коня. Не сбавляя хода, сотник доскакал до места схватки у леса и вступил в бой, стараясь отбросить крестоносцев от испуганных Беляны и Лучезара. Из четвёрки рыцарей двое уже валялись на земле, но и один из витязей пал, окровавленный. В первый же миг Болот сшиб с седла первого и метнул копьё в другого. Освобождённая рука потянула из ножен меч, более пригодный для такой тесной схватки, а взгляд выхватил ещё группу всадников с расшитыми на груди крестами, спешащих к ним.
– Уводи их скорей! Я задержу! – крикнул он витязю, но тот, словно не слыша его, сам изготовился к бою.
Ещё оставалось время, чтобы, усадив девушку за спину, броситься прочь, прорубаясь к самому краю сражения, и он протянул руку к Беляне, готовый поднять её. Но та, скользнув взглядом по русой голове отрока, молча повела головой, отказываясь, и Болот вдавил стремена. Гнедой скакнул навстречу несущемуся на них отряду, и снова завязалась схватка.
Сотник не давал покоя коню, заставляя его подаваться вперёд, отскакивать или застывать на месте. Сам он не отставал, крутясь в седле и раздавая удары. Вот уже, пропустив выпад копья, пал второй витязь, но взамен ему подскочили ещё несколько всадников, и уже, заставив рыцарей нести потери, потеснили их, но тут набежала вражеская пехота, и худо пришлось бы конным славянам, не подоспей отряд ратников. Болот сражался, то и дело оглядываясь на девушку с мальчиком. За ними бушевала стена огня, а со всех трёх сторон шла жестокая резня, и бежать им было некуда. Скоро и Болот лишился своего гнедого. Пронзительно заржав от копья в груди, конь завалился набок, и всадник его скатился под ноги крестоносца. Не вставая в полный рост, Болот рванулся вперёд и выпростал руку с мечом, достав врага самым кончиком его. Копьеносец, так и не успев воспользоваться своим оружием, отпрянул, но повторный выпад догнал его. Воин вскрикнул и схватился за живот, а Болот, успев уже поразить другого, отступил назад, стараясь приблизиться к Беляне. Ничего сейчас не было более важного для него, чем эта девушка, прикрывающая собой отрока. Отражая удары, он сблизился с ними и встал, готовый к защите их. Вот один из крестоносцев подбежал к нему, вот ещё двое, и все полегли они, корчась от ран. Рядом с сотником встал один из ратников, за ним ещё несколько, и вскоре перед Беляной и Лучезаром образовался полукруг из воинов. Атаки крестоносцев следовали одна за одной, но всякий раз волны их разбивались, словно о неприступный утёс. Сталь звенела о сталь, часто находя себе жертв, но места павших заполняли новые бойцы, и не знала устали смерть, собирая богатую жатву свою.
Незаметно сгустились сумерки, вскоре уступив место тьме, и сражение понемногу угасло. Крестоносцы, изрядно потрёпанные, отступили в свой лагерь, и ни одна из сторон не приобрела в этой битве. Сейчас невозможно было подсчитать потери, и никто не знал, на чьей стороне осталась победа. Повсюду слышались стоны раненых и радостные возгласы тех, кто пережил эту бойню. Впрочем, недолго оставались ратники предоставленными самим себе. Со стороны догорающей священной рощи раздалось звонкое звучание рожка, и сразу же в нескольких частях поля прозвучал призыв:
– Ступайте к роще, к кострам! Краснояр собирает всех!
Когда в означенном месте сгрудилось до нескольких сотен воинов, младший воевода, возвышаясь с коня, прокричал:
– Вы храбро дрались сегодня, сыны Сварога! Но не повержен враг, лишь отступил обратно, готовый к новому броску. И если оставим сегодня его, то завтра вновь увидим пред собой полки, с той только разницей, что за спиной нашей встанет Магнус с войском своим. Знаю, что многих потеряли мы в этой битве, и многие силы положены, чтобы отбросить рыцарей. Но рано вкладывать мечи в ножны! Выступим сейчас же и ударим, разметав остатки врага по лесу, и тогда, победив, восславим Богов наших!
Угрюмое молчание было ему в ответ. Только что выжив после жестокого побоища, воины совсем не рассчитывали на продолжение его, и меньше всего хотелось им рисковать жизнью сейчас. И когда воевода, решив уже, что бесполезно ждать отклика, понурил голову, вперёд вышел Рарог, после гибели князя своего оставшийся за старшего.
– Русы из святого Руяна с тобой! – сказал он громко. – Не для того мы пришли сюда, чтобы избегать боя!
При этих словах русы поддержали его громкими возгласами, но не успели стихнуть они, как вперёд выступил воевода ратарей.
– Всегда бились мы бок о бок с русами! – заявил он. – И сейчас не позволим им первенствовать, обнося врагов чашей! Рассчитывай и на нас, Краснояр!
– И мы, хижане, с тобой! – раздались голоса.
– И леняне с древанами тоже!
– Неужели мог подумать ты, Краснояр, что братья твои, бодричи, останутся в стороне! – громогласно упрекнул воеводу командир одного из полков Генриха, набранного из почитателей Родной Веры.
Даже при пламени костров стало заметно, как озарилось улыбкой лицо воеводы.
– Когда так, то не будем ждать, теряя время! – скомандовал он. – Встанем стеной, подойдём к врагам, не проронив ни слова, и ударим по звуку трубы!
В лагере крестоносцев никто не ждал повторного наступления. И рыцари, и воины, успев разоблачиться от доспехов, уже порядочно набрались вина и теперь готовились повторить возлияния, но уже с хорошей закуской. Когда совсем рядом раздался пронзительный звук рожка, мало кто обратил на него внимание. Но вот, вторя ему, край лагеря огласил клич, и из темноты показались стройные ряды славян...
К полуночи сражение закончилось. Взошедшая луна осветила чёрную от трупов поляну, изломанные палатки и разный скарб, разбросанный повсюду. Поле боя осталось за внуками Даждьбога. Остатки воинства Эмихо Лейнингенского, истекая кровью, разбежалось по лесу, вместе с самим графом и Готье Нищим. Их не преследовали – не было сил, как и смысла блужданий по ночному лесу.
Когда взошедшее солнце осветило верхушки сосен, стала понятна цена победы. Мало, очень мало осталось верных защитников Богов Прави. Едва ли не две трети их полегло или страдало от тяжких ран. Много славных богатырей и воевод потеряли славяне, но самая горькая потеря – Краснояр. Его отыскали под горой трупов с многими ранами и проломленным топором шлеме. Давно оставила душа его тело, вознеслась в Синюю Высь, торопясь вслед товарищам боевым, и теперь пирует с предками в Сварге, с торжеством взирая на плоды дел своих. И положили храброго воеводу на наскоро выстроенный помост с готовыми брёвнами под ним, рядом с другими павшими, и вспыхнул огонь, и скоро заполыхал костёр, устремив дым к самому небу.
К тому времени все решили уже, что Генрих мёртв. Его искали, но не нашли на поле. И только Жигмонт, стараясь не обращать на себя внимания, с горсткой приближённых своих поскакал в сторону, за версту от места сражения, туда, где и оставил своего графа вчера.
Как только рыцарская конница, подкреплённая сильным отрядом, прорвала боевые порядки древан и ленян, и славяне, узнав о захваченном храме, сломали свои боевые порядки, стало ясно, что весы Фортуны качнулись в сторону Эмихо Лейнингенского. Тогда и спрятали Генриха во рву, забросав его ветками, и теперь он, освобождённый от них, вопросил, переводя красные от бессонницы глаза со старшего воеводы на помощников его.
– Кто победил?
Жигмонт выдержал паузу и, окинув суровым взглядов ближних бояр, торжественно произнёс:
– Хвала Господу, даровал он победу тебе, государь!
Не веря своим ушам, граф выбрался наверх и переспросил, пока его отряхивали от прелой листвы и снега:
– Так значит, мы… я победил?
Его снова заверили в успехе, и он, наконец поверив в то, чего никак не ожидал сам, в раздумье произнёс:
– Теперь, после такого поражения, не станет уж претендовать Магнус на всю землю мою! Поспешу к нему в Ленчин и выторгую себе Приморье, оставив все земли, что лежат от Лабы на полдень, и ленян в придачу! Пусть берёт их, а заодно и гаволян, и спреван с брежанами!..
– Полно, граф! – возразил старший воевода. – Сейчас не ты, а он должен спешить к тебе на поклон, спасая жизнь свою! Избавившись от Эмихо с Готье, имеешь силы ты для осады Ленчина, отрезав пути отхода ему. Что теперь герцог с жалким сбродом своим! Узнав о победе, стекутся под знамя твоё мужи всей Вендии и, прогнав саксов, восславят своего короля!
Прежде, чем Генрих объявился перед воинством своим, рьяные глашатаи его громко провозгласили:
– Король Генрих, государь Вендии! Восславим победителя!
Тут и там эти возгласы подхватывали, но в основном христиане. Большинство же молчало, не желая перечить открыто. И вот облепленный сияющей доспехами свитой показался и сам Генрих. На губах его блуждала благосклонная улыбка, а растерянный взор то и дело останавливался на горах трупов и потемневших потоках крови на грязном снегу.
– Да здравствует король Генрих! – возопили вокруг него вельможи, и вверх взметнулись мечи.
– Да здравствует… – перекрикивая друг друга, подхватили воины-христиане, и эхом им отозвались те родноверы, что стояли поближе.
Генрих ехал не торопясь, принимая поздравления, и наконец, остановив коня в самом центре захваченного лагеря, провозгласил:
– Здесь устроим пир за победу и тризну по погибшим воинам нашим!
И, не успел он закончить фразу, как воздух огласил довольный рёв сотен глоток.
Через час, когда вокруг кипели приготовления к пиру, в изрядно поредевшую русскую дружину заглянул Овлур – воевода ратарей.
– Слыхал я, что пришёл в Дымин караван из Руси… – произнёс он, присаживаясь к костру с мясом на вертеле. – Сказывают, много в нём тёплых одежд, валенок да оружья, собранных для вас в Чернигове и окрестных княжествах. С ними – ополчение и люди, сопровождающие груз.
– И много ли того ополчения? – поинтересовался Горисвет с полным безразличием в голосе.
– Как будто до сотни ртов! – отвечал воевода. – Стоят в порту, ожидая от вас подвод, и проедают деньги, собранные для вас. И то сказать, одежда, что с ними привезена, тоже не залёживается – раскупают дымчане вмиг!
Как ни странно было для Болота, но то обстоятельство, что привезённая для дружины одежда и деньги таяли, так и не дойдя до назначения, никого, кроме него и Георгия, не удивили. Услышав весть, обратили внимание на другое.
– Поздновато они притащились! – хмыкнул один из воинов. – Война-то вся, почитай, закончилась! Разве в приступе Ленчина поучаствуют, если Генрих соблаговолит!
- Не поучаствуют! – заявил ратарь уверенно. – Генрих, и вся знать его, да и многие из наших князей не хотят продолжения войны. Сейчас готовятся к встрече и переговорам с Магнусом и епископом с тем, чтобы хотя и ложно, но распространить католичество на земли бодричей. Взамен, заверив в дружбе, потребуют мира и отвода войск. И ещё смекаю я, что вся русская дружина ваша станет предметом торга. Предадут вас Генрих с князьями, выдав западному воинству, отдадут ради выгоды своей, в коей они, по глупости их, не сомневаются. Уходите скорей, ибо не время ещё для больших битв, когда будут ждать и ценить помощь с Руси!
Высказавшись, Овлур поднялся, собираясь уйти, но его остановил возглас Горисвета:
– А как же вы, лютичи? Неужто покоритесь Генриху с епископами?
– Не дождутся! – заявил ратарь. – Ещё повоюем мы, постоим за Родных Богов! А не станет сил, переберёмся к Пскову, где много уже осело наших. Уж лучше крещёные братья-славяне, чем католики немцы!
С этими словами он поспешил к своим, оставив русичей в раздумьях. После одержанной победы над рыцарями многие из дружинников уже решили, что сменил Генрих гнев на милость, и готовы были сражаться и дальше в составе войска его. Слова ратаря, явившись откровением, угнетающе подействовали на них, и они молчали, ожидая, что скажут старшие.
– Ну не молчи уже, Горисвет, реки, что думаешь! – не вытерпел молодой дружинник. – Ведь ты после Ратмира остался главным!
– Не я! – неожиданно возразил умудрённый опытом воин. – С нами Георгий – названный сын Олега Гориславича, ему и молвить слово!
Никто не возражал, и теперь взгляды всех обратились на юношу, никак не ожидавшего такого поворота событий. Но, рассудив здраво, он решил, что нет смысла оспаривать утверждение Горисвета, иначе могла пострадать честь его названного отца. Ведь, как бы ни был опытен десятник, негоже ему верховенствовать над родичем самого князя!
С этими мыслями Георгий поднялся и оглядел дружину, от которой осталось неполных три десятка вместе с ранеными.
– Довольно нам проливать свою и чужую кровь! – объявил он. – Нет уж с нами ни отца Леонтия, ни Ратмира! Да и сам Генрих не ждёт помощи нашей, уповая лишь на себя да милость соседей с Запада. Сегодня же уйдём в Дымин и там, наняв ладьи, вернёмся на Русь!
– Верно молвил, Георгий! – поддержал его Горисвет. – Поспешим, пока не проели наши помощники оставшиеся деньги, не распродали последние меха! Не то, с такой войной, не за что будет нам отплыть в Черниговщину!
Раздался дружный хохот, и десятник, посерьёзнев, отдал команду:
– Час на трапезу, сборы, и в путь!
Воины, услышав команду, разошлись, довольно гомоня, а Болот повернулся к Беляне, не отрывающей взгляда от костра. Она сидела, обхватив колени, и словно не слышала того, о чём говорилось только что. Рядом, с таким же безразличным видом, ворошил поленья Лучезар. На обоих одежда была подпалена огнём и закопчена, хотя лица умыты родниковой водой. Подойдя ближе, Болот подсел рядом, и как-то буднично предложил:
– Выходи за меня, Беляна! Как только прибудем в Псков, обвенчаемся у русского священника, и будем жить счастливо, как и все!
– Я согласна! – ответила девушка, не раздумывая, и сердце сотника забилось, словно бубен на игрищах. – Но не хочу венчания в церкви, пусть и русской. Ни к чему нам участвовать в том шабаше, что творят попы. Чего только стоят их завывания: «Увидишь благоденствие Иерусалима!» Что мне в том переименованном граде, месте бойни братьев наших скифов? И уж тем более противны мне слова, что рекут они при венчании: «Будь плодовита, как Сара!» Зачем желают девицам судьбы несчастной женщины, сотворённой на Свет, как и муж её, без Духа святого? Едва удалось родить ей, будучи девяностолетней старухой, и не прижилось на Земле потомство её, неугодное Богу!
– Будь по-твоему, душа моя! – торопливо отвечал Болот, вне себя от счастья. – Но кто засвидетельствует наш союз перед Богом?
– Проведём по родному обычаю! – твёрдо заявила ведунья. – И венчает нас жрец Белобога, коего отыщем в Дымине.
- Согласен и на жреца! – согласился воин, не раздумывая. – Вот только… Только мало денег у меня, не успел накопить на достойную свадьбу! Придётся провести её по волчьему обряду, с похищением. Ну, на подарок жрецу мне хватит, на кольца свадебные тоже останется… И вот ещё!
Сотник поднялся и вскоре вернулся с платьем в руках. Тем, что продал ему купец в ладье, когда следовали они в Польшу. Вся зарделась Беляна, пряча глаза. Но, наконец справившись со смущением, вскочила с места и принялась рассматривать наряд, достойный и знатной боярыни.
– Не найдёте вы в Дымине белого жреца! – заметил вдруг Лучезар. – Давно уже заправляют там, как и по всему побережью, жрецы Чернобога! Наше святилище – одно из немногих, что оставалось ещё в полуденной Вендии. Но теперь нет его, нет изваяний Богов и книг, что писались веками. Нет и жрецов – все полегли они в бою!
– Как же быть? – растерянно спросил Болот, глядя на обоих.
– Я обвенчаю вас! – неожиданно предложил отрок. – Не раз помогал я жрецам в этом действе и могу соединить ваши судьбы, как служитель храма.
Не мешкая, совершили обряд среди выгоревших остатков священной рощи, и, когда отрок призвал Богов в свидетели, провозглашая новую семью в Яви, молодые обменялись кольцами. Не было ни обрядового каравая, ни приличествующих случаю песен, лишь Белояр со Златой стояли рядом, как друг с подружкой. Когда свадебный ритуал был закончен, Болот поцеловал невесту и обратил лицо к Лучезару.
– Может, с нами пойдёшь? – спросил он. – Русь большая, найдётся и тебе место!
– Моё место здесь, в Вендии! – отвечал отрок. – Остались ещё на земле храмы Белобога, где ждут меня. Пойду сейчас, ибо не найти мне верной защиты в войске Генриха!
Попрощавшись, он отправился своей дорогой, а русичи стали собираться, торопясь в портовый Дымин, речные ворота в Варяжское море, за которым лежит родная Русь.