Глава 27
Испытание
Леонтий пришёл в себя в подземелье, лёжа на охапке прелой, грязной соломы. За решёткой тускло мерцали отблески факелов, и слышался приглушённый говор стражи. Он перевёл взгляд на синеющее в окошке, под самым потолком, небо и приподнялся. В голове загудело, и стены камеры поплыли перед глазами. Тело плохо слушалось, и он снова улёгся, вспоминая события дня. Всплыли лица подавленных и испуганных детей, женщин и мужчин, какие-то стылые, отвратительные рожи крестоносцев с животным выражением в глазах. Побледневшая Злата и Георгий, так не спешивший покинуть его… «Как они? – подумал пресвитер. – Успели уйти или страдают, истязаемые мучителями своими?» Томила жажда, но утолить её было нечем. Священник пролежал ещё немного и снова попытался подняться. В этот раз стена не уплывала перед глазами, хотя шум в голове не проходил. Он поднял руки и осторожно, продираясь сквозь слипшиеся от засохшей крови волосы, ощупал голову. Пальцы наткнулись на кровоточащую ещё рубленую рану, и Леонтий понял, что недавно был в шаге от смерти. «Мечом огрели, не иначе! – решил он. – Видать, недорубил кто-то, не хватило умения. А может, напротив, с набитой рукой, только убивать не решился! Как же, такого приказа ведь не было!» Пресвитер отполз к самой стене и прислонился к ней, ощущая спиной и затылком холод и сырость. «Уж лучше бы убили! – подумал он. – Что ждёт меня в этих застенках, каким пыткам подвергнут, и смогу ли вынести их, позабыв о слабостях?»
Словно отвечая на его мысли, в глубине коридора зашевелились, и раздались приближающиеся шаги. Громыхнул засов, и в камеру с факелами в руках вошли двое. Ещё двое приблизились и, схватив за рясу, рывком подняли на ноги и потащили, до боли в плечах вывернув руки. Вскоре перед глазами промелькнули ступени, за ними освещённый просторными окнами дощатый пол, открылась дверь, и его отпустили, позволив выпрямиться. Леонтий пошатнулся, с трудом удерживаясь на непослушных ногах, и осмотрелся. В просторной комнате, помимо него и стражников, уже хватало народа. У стены напротив, за длинным столом, сидели епископ Фабио, герцог Магнус и рыцарь Фолькмар. По бокам стола группа монахов и воинов, а чуть в стороне нерешительно переминались с ноги на ногу трое славян, по виду бояре и купец, все с наглядно выставленными золотыми крестами, свисающими на грудь на толстых, того же металла цепях. Присмотревшись, Леонтий увидел за спинами их ещё славян, но уже без крестов, похоже, из родноверов, что были из числа выборных отцов Ленчина, мужей городских.
– Что ж, продолжим нашу беседу, монах! – загремел голос Магнуса. – Каешься ли за кровь христиан, пролитую тобой нынче?
Леонтий сглотнул пересохшим горлом слюну и ответил, с усилием стараясь говорить громче:
– Я не монах, но пресвитер! А за кровь тех заблудших держать мне ответ пред Богом моим, не пред вами!
И тут прозвучал вкрадчивый голос епископа.
– Кто он, твой Бог? – вопросил он, напустив снисходительно-доброжелательное выражение в лице. – И не один ли Господь над Церквями нашими? Так что делить нам, верным слугам Его, и не лучше ли объединиться, сообща борясь с мерзким язычеством?
– То разнит нас, что притягиваете вы к Завету Спасителя нашего Ветхий Закон, хотя ничего общего нет между ними! – отвечал Леонтий, стараясь избавиться от дрожи в голосе. – Приняв смерть на распятии, освободил Иисус все народы от Тьмы. Но вы, по малодушию своему, не нашли в себе сил отринуть Закон, данный не Небом, но Преисподней! Вы потакаете Тьме, изолгав Слова Спасителя нашего!
Выслушав священника, епископ усмехнулся, и заметил:
– Не будем опускаться до тёмной толпы. Пусть она, движимая глупостью и злобой, ищет крови, следуя предначертанному ей. Мы же знаем, что прежде Заветов Иисуса Христа, Спасителя нашего, явлен был Моисею Закон. И согласись, схизматик, что вся Библия повествует о нём, так отчего сторониться нам Ветхого Завета?
– Закон навязан Тьмой, а христианство – благодать Божия, ведь сказано в Евангелии: Ибо Закон дан чрез Моисея, благодать же и истина произошли через Иисуса Христа! Ещё наш первый русский митрополит Илларион писал в «Слове о Законе и Благодати...»
– Каком ещё Слове!? – ухмыльнулся епископ.
– «О Законе, Моисеем данном, и о благодати и истине, Иисусом Христом явленными! – процитировал пресвитер. – И когда Закон отошёл, благодать и истина всю Землю исполнили, и Вера во все языки простёрлась, и до нашего языка русского, и похвала кагану нашему Владимиру, от него ведь крещение приняли, и молитва к Богу от всей земли нашей». И ещё сказано в нём: «Так, иудеи Тенью и Законом оправдывались, но не спасались, христиане же Истиною и Благодатью не оправдываются, а спасаются. Ибо у иудеев – оправдание, у христиан же – спасение. И поскольку оправдание – в этом мире, а спасение – в Будущем Веке, иудеи земному радуются, христиане же – сущему на Небесах»
– Всё это суть заблуждения жалкого схизматика, варвара из русин! – заявил Фабио , продолжая ухмыляться. – Разве тому учат нас Отцы Церкви?
– Иоанн Богослов говорил: Прежде был дан Закон, а потом Благодать, прежде – тень, а потом истина! – настаивал на своём Леонтий.
Ухмылка сошла с лица епископа, и он, едва сдерживая негодование, прокричал:
– Ты, грешник, видно, плохо читал Евангелие! Вырываешь фразы из него, выворачивая по-своему, а главного просмотрел! Где учил Спаситель наш не принимать Закона, явленного Моисею?
– В каждом слове Своём, в каждом деянии и бездействии! – твёрдо отвечал русский священник. – Упразднил Он заповеди Моисея, оставив шесть, наипаче отринув первую – поклонение Иегове! Ещё апостол Павел сказал: «Он дал нам способность быть служителями Нового Завета – не Буквы, но Духа. Потому что Буква убивает, а Дух животворит! Если же служение смертоносным буквам, начертанным на камнях, было так славно ...»
– Достаточно! – прервал его епископ. – Не о Нём, но Его слова приведи, в которых он отказывается от Веры Моисеевой!
Леонтий покачнулся из-за усилившегося шума в ушах и почувствовал, как на него снова накатила слабость. Он усилием воли заставил себя забыть о ней и напряг память, вспоминая строки из Евангелия.
– Не раз в проповедях своих называл Спаситель евреев погибшими овцами дома Израилева, говоря пастырям их: «Ваш отец диавол, и вы хотите исполнять похоти отца вашего! – произнёс священник хрипло. – Он был человекоубийцей от начала и не устоял в истине, ибо нет в нём истины! Когда говорит он ложь, говорит своё, ибо он лжец и отец лжи!» Не раз говорил Иисус: «В Законе Вашем!», и нигде не исполнял Закон Моисея: нигде не приносил жертвы в храме, как велел обычай иудейский. Сказано Им: «Я есть Альфа и Омега!», что значат буквы греческого алфавита, но не иврита, на котором и начертаны были буквы Закона. Никогда не соблюдал Он святой для евреев субботы, больше того – покидал в этот день Еруслан, прозванный позже Иерусалимом, ибо запрещалось тогда оставаться в нём неевреям, чтобы достало места иудеям, спешившим на праздник. Учил Он двигать горы, если имеешь Веру. А ведь гора в Ветхом Завете не что иное, как Иегова! И низвергать гору в море – значит упразднить власть Тьмы, ведь из моря вышел тот, кто возомнил себя равным Богу! И ещё сказал, обращаясь к одному из них: «Итак, смотри! Свет, который в тебе, не есть ли Тьма?» Говорил так, ибо все явления Иеговы людям связаны с Тьмой. Не совместить вам имя Божие с именем Иеговы, не выйдет!
При последних словах епископ взъярился и, переглянувшись с Фолькмаром, выдавил, разгневанно сверкая глазами:
– Вот и выяснили мы, что в душе схизматика этого! Достаточно выговорился он, стоя пред нами. Пора послушать, как заговорит он после пыток!
– Вон, все вон! – заорал Магнус, оборачиваясь к своим приближённым и монахам. – И гоните прочь этих животных славян, итак уж много чести уделено им!
Вокруг всё пришло в движение, а самого Леонтия подхватила стража и потащила в соседнюю комнату, в которой на столах уже приготовлены были ножи, пилы, щипцы и другие орудия пыток. Рядом, с засученными рукавами уже ждали три славянина – городской палач и помощники его. Стараясь не смотреть в сторону них, Леонтий понурил голову, дав зарок хранить молчание как можно дольше, но уже через пять минут весь этаж огласил его истошный крик.
Через час, обессиленного вконец, его внесли в камеру и бросили, словно полено, на всё ту же охапку сена. Шаги стражников уже стихли в конце коридора, но долго ещё узник лежал в полузабытье. Разбитые в кровь пальцы представляли собой сплошные очаги боли, саднили, не давая вдохнуть полной грудью, сломанные рёбра и всё тело ныли при одном только воспоминании о том, что проделывали с ним в пыточной. Но не только боль овладела им. Воспалённое сознание его терзалось раскаянием. Нет, не за те две жизни, что отнял он в бою, спасая других. Вспомнился волхв, которого обрёк он на те же пытки, которые сейчас принуждён был испытывать сам, и все другие свои грехи и прегрешения, пусть и мелкие. Перед глазами предстало лицо гонимой им Беляны и Златы, которую настроил он против неё… «Боже, сможешь ли ты простить мне грехи мои? – с содроганием в сердце подумал он. – И успею ли искупить их? И рад бы сам попросить прощения у тех, кого обидел, кому готов был изломать жизнь, да поздно, не отменить уж приказы и слова, отданные тогда, когда я был во власти! Одна надежда – на милость твою, Боже, что исправишь Ты то, что сотворено тем, кто заблуждался в стараниях своих!» Он приподнялся, сложил окровавленные ладони у груди и принялся творить молитву, но закончить её не дали. Его снова вытащили в первую комнату, где за столом сидел уже один епископ с помощниками.
– Ну что, достаточно прозрел ты, познакомившись с палачом? – спросил он надменным тоном.
И Леонтий поймал себя на мысли, что вот так же недавно, в кривической земле, сам он, уверенный в своей правоте, допрашивал Световида.
– За мной правда! – только и сказал он, тяжело дыша от продолжавшей мучить его боли в груди и пальцах.
– Но отчего решил ты, заблудший, что прав ты, а не Отцы Церкви? – спросил Фабио недоумённо. – Разве не учили тебя, что гордыня – грех!
– Слушал я старцев, читал тексты Евангелий, но главное – так подсказывает сердце! – отвечал Леонтий тоном, близким к смирению.
– Сердце?! – всем своим видом выражая иронию, усмехнулся епископ. – Но кто нашёптывает ему?
– Мой Бог и Спаситель.
- Поверь мне, неразумный, не Бог тебе нашёптывает, но дьявол, и только он владеет тобой, ведя по пути греха и лжи! И ещё скажи мне, отчего избегаешь ты называть Бога Господом?
– О том говорил ещё апостол Павел, – отвечал русский священник. – Никто не может называть Иисуса Господом, а только Духом святым!
– Что же, видно, недостаточно времени провёл ты в пыточной, схизматик! – с явным сожалением протянул католик. – Возвратимся же к беседе нашей после ужина!
И снова пришлось испытать ему муки. Потный от стараний палач с помощниками своими трудился, заставляя всё тело пресвитера кричать от боли. Леонтий дважды терял сознание, но его отливали водой и принимались за пытки снова.
Когда он в очередной раз приблизился к смерти, его не стали приводить в чувство. Бросив в камеру на холодный пол, ушли, и долго ещё не мог прийти в себя несчастный узник. Когда же, очнувшись, он привалился к стене, то, не желая испытывать ужас вновь, принялся гнать воспоминания о том, что пришлось перенести ему в пыточной. Но они, невзирая ни на что, нахлынули, и тяжкие сомнения овладели им. «Ужели правда в словах мучителей моих? – думал он. – Ужель всё, во что верю и учил, всё – призрачный морок, уводящий от Истины? За что принимаю мучения сейчас, готовясь к истязаниям ещё большим, нежели прежде? И что ждёт меня, когда душа моя наконец воспарит над бездыханным телом? Что изведаю: блаженство от трудов своих иль ужас?! И если правда не за мной, но за ними, то кому служил тогда все эти годы, чья воля вела к тому, чего достиг сейчас? Или же, напротив, все сомнения мои и есть старания того, кто властвует во Тьме, и чёрные думы – попытка сломить Дух мой, когда я в слабости своей иду по грани?» Правая, изломанная в нескольких местах рука уже не слушалась его, и к истерзанной груди поднялась только левая. Он привычно коснулся ладонью того места, где должен был висеть его крест, но его давно сорвали с него. Священник поднял взгляд к едва различимому в окошке серому небу, и из уст его полилась молитва:
– Отче наш, – шептал он, – который на небесах, да святится имя Твоё! Да пребудет царствие Твоё на земле, как и на небе!..
Свет давно перестал проникать в окно, но Леонтий не замечал этого. Он перестал шептать и сидел, погружённый в свои мысли, в полной темноте. Ничто не мешало ему – ни писк разбегавшихся мышей, ни громкий хохот стражников в коридоре. Человек сидел, позабыв о том, что пережил и что ждёт его, сидел и разговаривал с Богом.
А тем временем в Ленчине, в одном из многочисленных его теремов, тайно собралось два десятка горожан. Пришли представители от кузнецов, ткачей, плотников, гончаров и всех других ремесленных сообществ, а также все те, за кем стояла хоть какая-то группа мужчин, способных сражаться. Световид как единственный волхв, выживший при захвате города, взял слово первым.
– Пора подниматься, братья! – сказал он, обведя всех внимательным взглядом. – Довольно уже пролилось крови ленчан, и вопиёт она об отмщении, призывая свершить то, что угодно Богам нашим!
Люди молчали, не спеша высказаться, и взоры всех остановились на выборном от гончаров, который был старшим по возрасту. Тот, видя, что ему придётся отвечать первым, тяжело вздохнул.
– Мы мастера – не воины! – заметил он. – Разве зря платим мы налоги Генриху, зря кормим его и двор с дружиной его? Будем ждать, когда пойдёт он на приступ и, вспомогаемый своим и нашими Богами, одержит победу.
– Разве не знаешь ты, как неприступны стены наши! – упрекнул его Радим, успевший уже вернуться в город. – Половину войска оставит Генрих, даже если и удастся ему овладеть ими! Уже ждёт он, когда ударим мы завтра, и, как только откроем ворота, двинет воинов своих в помощь нам!
– Ты сам разговаривал с ним? – уточнил старик недоверчиво, и кожемяка поспешил заверить его:
– Вот так же, как с тобой сейчас! Приняв меня, собрал он тайный совет из двух полководцев своих, и порешили они ударить в полдень, как только дадим мы сигнал горящей стрелой, возвещая о захвате ворот.
Старец задумался, не торопясь с ответом, и заговорил старшина от портных:
– Если и так, если пойдёт на приступ войско Генриха, то отчего должны браться за оружие мы? Ничего, кроме смерти, не найдём мы завтра, но принесём пользу, выжив. Если не мы, ремесленники и купцы, то кто ещё наполнит казну его для затяжной войны? Сохранив себя, принесём пользу всему Отечеству нашему!
– Правильно! – поддержали его несколько голосов . – Что толку в гибели нашей, ведь, не зная дела воинского, падём в первые же мгновения боя!
– Эка как загомонили вы, худосочные! – возмутился Радим. – Не то приходилось слышать от вас на пирах да на празднествах! Там, напившись мёда, кричали о том, что не токмо дело в руках у вас, но, если потребуется, так и оружие вам не внове!
– Так то на пирах! – примирительно заметил представитель от гончаров. – Там все горазды горланить. А что до войны, так ведь и правда, больше пользы от нас в мастерских наших, нежели на поле боя!
– Да поймите вы, люди! – принялся увещевать волхв. – Не последнюю резню учинили рыцари сегодня. Если отбросят Генриха или получат подкрепление с Лабы, то продолжат нести смерть, опустошая город за спиной своей. Не нужны им славяне здесь, ибо хватит и так народа у них, коим заселят земли наши, подобно тем, что названы уже Марками!
– Ну не знаю… – с сомнением протянул портняжный старшина.
Световид с надеждой посмотрел на представителей от купечества, но те сидели молча, понурив головы. Все знали, что не только с товаром ловок торговый люд. Что, помимо монет, частенько приходится браться ему за мечи, оберегая своё добро, как и добывая его при случае.
– Что вы скажете, купцы? – спросил Радим, перехватив взгляд волхва. – Ведь подчистую вымели нынче гости лавки и склады ваши, не обойдя вниманием и хорумины, отобрав последнее!
– Одно дело на море с разбойниками, а другое – сойтись с воинами бывалыми! – нехотя отозвался тот, что постарше, но тут неожиданно вскинул голову младший.
– А я выйду! – сказал он, волнуясь. – За других не скажу, но завтра к полудню ждите меня вместе с другими охочими!
– Ну, если купцы выступят, так и нам, кузнецам, негоже отсиживаться! – хохотнул крепкий мужчина с выгоревшими бровями и ресницами. – Выйдем сами и достанем оружие, припасённое для...
Кузнец вовремя замолчал, оборвав фразу, и тут же раздался громкий смех. Смеялись все, так как не только железных дел мастера припрятывали свой товар, укрывая его от налогов.
– Рассчитывай и на нас, Световид! – подал голос представитель от грузчиков. – Поднимемся и мы на врага, встанем на защиту Богов и чад наших.
Его поддержало ещё несколько человек, но большинство хранило молчание, пряча глаза.
– Ладно, достанет уж сил на то, чтобы овладеть главными воротами! – заметил Радим. – Мои кожемяки тоже выйдут, так что протянем время, удерживая не только ворота, но и часть стены!
– И ещё надо освободить отца Леонтия! – раздался взволнованный звонкий голос, и с места, на обозрение всем, поднялся Георгий.
Повисло молчание, и Световид, насупясь, поддержал:
– Надо вызволить его, вырвать из рук крестоносцев! – молвил он. – Ибо не оставят его в живых, погибая сами!
– Да как же, Световид! – запротестовал портной. – Этот поп такой же крест на груди носит, так какая же беда может грозить ему, когда и сам он христианин!
Тут же его голос потонул в других восклицаниях, и стало ясно, что разделять мнение волхва в этом вопросе охотников не нашлось.
– И то сказать! – высказался Радим, насупясь. – Кто он нам, этот поп? Слыхал я, что не жалуют они нашего брата на Руси, да ты и сам рассказывал, какой лаской он одарил тебя и людей, вставших за Родную Веру!
– Так -то оно так! – протянул Световид. – Только вот грознее для нас Вера католическая, чем греческая! А он давеча, стоя пред ними, принародно отрёкся от Рима и рыцарей, сразившись с ними мечом...
– Как бы там ни было, а не пойдём мы проливать кровь за христианина! – прогудел бас кузнеца. – И к чему это? Вот возьмём мы ворота, так не до него станет рыцарям. Когда же ворвутся в Ленчин наши рати, тогда и поспешим в городской терем, где содержится он!
В этот раз его поддержали все, и вскоре в помещении остались лишь те, кто отважился на восстание. Условившись о месте и времени встречи, гости разошлись, оставив в хорумине только хозяев да Световида с Георгием, которые у них остановились. Волхв посмотрел на Георгия с некоторым чувством вины и, желая отвлечь того от тяжких мыслей, указал на небольшой сундучок, стоявший у окна.
– Видел я, как доставали из него дети хозяйские книги! – бросил он. – Думаю, не взыщет с нас Микола, коли почитаешь одну из них!
– Откуда в семье плотника книги? – недоверчиво спросил юноша, всё ещё пребывая в мрачных мыслях.
– Так ведь не дикие мы франки или саксы с англами, чтобы не знать грамоты! – сказал, смеясь, Световид. – У нас, славян, из века в век заведено, что каждый её разумеет. Читают и пишут все. Кто побогаче – на бумаге, кто победнее – на бересте али досках, воском покрытых. Ты вот, наверное, тоже владеешь письмом?
Юноша подтвердил, рассказав, что учился грамоте, читая Писание, и волхв не удержался от вопроса:
– Ну и как тебе знания эти? Те, что втолковал тебе отец твой Леонтий?
Георгий задумался, но скоро ответил:
- Всё мне понятно в Евангелии, когда идёт речь о Спасителе. Но однажды в монастыре попалась мне в руки книга, названная Ветхим Заветом. Так и не смог разобраться я, что может быть ценного в нём. Прочёл – одни лишь иудеи да их жестокие, преданные порокам цари. Остальные народы если и упоминаются, то лишь в качестве рабов или врагов. Бога в том Завете я так и не увидел.
– А что же Леонтий? – спросил волхв, прищурив глаза в усмешке.
– А что Леонтий? – переспросил юноша .– Когда вернулся он и увидел в моих руках ту книгу, то разгневался и отобрал её со словами: «Рано тебе ещё знакомиться с обратной стороной правды!».
– Не рано, совсем не рано тебе знать Врага, чтобы, когда придёт черёд, вовремя смог ты распознать его! – заметил Световид. – Но в одном прав твой священник – всеми проповедями своими боролся Иисус с тем Законом, что довлел над евреями до него. За то и распяли Его жрецы!
– Скажи, а ты веришь, что Иисус – Сын Бога? – спросил юноша.
– Конечно, ведь все мы не рабы Господа, как утверждают латиняне, но сыны и внуки Рода! Иисус, побывав на Родине далёких предков своих, многое перенял у волхвов и, влекомый познаниями, продолжил путь свой в Индию, где восстал против брахманов, извративших законы Прави.
– В чём же не согласился с ними Спаситель?
– Законы Прави учат, что жизнь человеку даётся для того, чтобы душа его претерпела изменения. Но в какую сторону ей держать путь – воля самого человека. Кто-то, страдая и приближая Явь к Прави, совершенствуется, но иные, избрав в спутники корысть и прочие слабости, низвергают свою душу в то жалкое состояние, из которого она с трудом выбиралась при других возрождениях. Брахманы же учили народ тому, что не может человек в одной жизни преуспеть или пасть настолько, чтобы изменить своё первоначальное, присущее при рождении состояние. И, послушные ложному Учению их, считаются всю жизнь потомки смердов смердами, а воинов – воинами, хотя многие из них достойны иного. Воспротивился той лжи Иисус, но не поддержал Его народ, одурманенный брахманами своими. И пошёл Он в Галилею, где рождён был, но не восприняли Его те, на чьих глазах рос Он. И сказал тогда Иисус: нет пророков в Отечестве своём! И понял, что пришло время к Его последнему подвигу, что ведёт Его Бог туда, где и надлежит закончить Ему путь. И пошёл Он в самый очаг проказы, к племени, более всех поражённому Тьмой.
– Иудеям? – спросил юноша, вспомнив беседы с Леонтием.
– К ним! – кивнул Световид. – К тому времени, задолго до рождения Иисуса, вывел служитель Тьмы именем Мойша всех евреев от народов, среди которых они прижились, перенимая обычаи их. И водил их кругами по пустыне сорок лет, хотя можно пересечь её всего за неделю. И вымерли все старые, кто способен был научить, что есть правда, а что кривда, и когда остались с ним одни юные, то вложил он в них ложь, страсть к стяжательству, веру в избранность свою и презрение к народам Земли. И когда увидел, что готовы они нести Тьму, вывел из пустыни и натравил на народы, предоставившие им кров. И направил к ним свои стопы Иисус, и учил души их, излечивая от болезней, но предали смерти Его, как и тех, кто учил Слову Его через век. Теперь христианство – на службе Врага. Подгоняет он слуг своих, прикрыв тех личиной смирения, и многие из них упорствуют в старании своём, позабыв завет Иисуса, оставленный любимейшим и первым учеником его – Андреем: «Идите к народам восточным, к народам западным и к народам южным, туда, где живут сыны Дома Израилева. К язычникам Севера не ходите, ибо безгрешны они и не знают пороков и грехов Дома Израилева!» Но где теперь то Евангелие, оставленное Андреем? Не в силах подменить или дополнить слова его, предали огню, а последнюю книгу упрятали в хранилища свои – не то в Риме, не то в другом монастыре, что стоит на земле, объятой их властью. Двенадцать учеников было у Христа, но оставила Церковь Евангелия лишь от четырёх. Отчего прячут труды других, отчего скрывают от глаз людских правду? Завели обряды, не завещанные Христом: никогда не осенял он себя крестным знамением, а из всех молитв учил лишь одной – именуемой «Отче наш», да и та Отцами Церкви ныне изменена!
– А отчего вы, родноверы, зовёте себя православными?
– В Вере нашей есть три ипостаси Мира. Первый – Явь, мир сущий, в котором живём мы сейчас, воплощая помыслы наши. Второй – Навь, мир непроявленный, потусторонний. Третий – Правь, он же правда, справедливость, мир Богов. Потому и зовёмся мы православными, что славим Мир Богов наших, взывая к ним.
–А какие они, ваши Боги! – спросил Георгий.
Святовид окинул юношу внимательным взглядом и, немного помолчав, начал рассказ.
– Записано в древней нашей книге: «Бог един и множествен. И пусть никто не разделяет того множества и не говорит, что имеем мы многих Богов. Всё, что существует, лишь малая часть Его. И у Него великое множество имён, но самое первое – Всевышний, или Вышень. Создал Он своею мыслью золотое яйцо, из которого вышел его сын – Род, который стал создавать видимый мир. Разделил Он его на три части: Правь на небесах, где ныне обитают Боги. Второй, Явь – человеческий мир, который мы явно видим. И третий – Навь. Это мир духовный, посмертный, мир пращуров и Богов. Познав Правь, научишься предсказывать и явления земной жизни, ибо Прави подчинены и небо, и земля. В разные времена сходил к нам Бог: Крышнем, Дажьбогом, Колядой. Они – суть Его сыновья, единые с Ним. Через свои образы являет Он нам свою Волю, являет Законы Прави.
Первый Закон Прави – Закон Рода. Он – суть Бытия, закон Существования Мира. Всевышний в облике Рода породил Вселенную – мир явленный и мир духовный. Род родил, рождает и будет рождать Вселенную. Отделил Он Бытие от Небытия, Явь от Нави, Правду от Кривды и тем определил путь Прави. Только путь Прави ведёт ко Всевышнему.
Второй Закон – Велеса. Это Бог, приводящий мир в движение. Он обладает силой, которая принуждает Явь перетекать в Навь, а Навь в Явь. Велес стоит на границе Яви и Нави. Закон Велеса – это Закон развития, коловращения, смены Яви и Нави, смены Отца Сыном. Потому Род воплотился в Свароге, Сварог – в Перуне, Перун – в Дажьбоге.
Согласно всеобщему закону Прави, Навь и Явь противостоят и противоборствуют. Явь стремится изменить мир, приводя к его рождению, пробуждению. Навь же – сила, стремящаяся оставить мир неизменным. Её действие приводит к умиранию и угасанию. Движущей силой изменчивости мира является Любовь. Любовь – это Дух Всевышнего. Велес и Великая Матерь – силы, приводящие мир в движение. Потому они – суть третий лик Всевышнего, но они различны и противоположны. Матерь проявляет Всевышнего в Яви, она рождает Сына. А Велес забирает силу, он – Дух, который открывает дверь из Яви в Навь. Закон этот отражён в Коловрате или свастике, то есть знаком Яви, имеющем название Посолонь, при вращении свастики именно по Солнцу. А также знаком Нави, то есть Осолонем, когда свастика вращается против Солнца.
Световид указал юноше на два рунических знака, вышитых на своей рубахе у плеч.
– Видишь, свастика обращена друг к другу? Не дело, когда кто-то ограничивается одним знаком. Тогда нарушается равновесие сил, и не жди удачи от оберегов своих! Но вернёмся к законам Прави, отрок! Закон этот толкует о триединстве Бога. Триглав, то есть Троица, это Отец, Сын и Святой Дух. И каждый раз он по-новому проявляется в разное время. У нас, на Руси, почитают Сварога – Перуна – Велеса, где Сварог и Перун – это Отец и Сын, а Велес стоит на границе Яви и Нави, объемлет и Навь, и Явь. Здесь, у Варяжьего моря, Духом Святым в Триглаве почитают Святовита.
Волхв умолк, задумавшись о чём-то своём, но Георгий, не в силах сдерживать любопытство, напомнил о себе:
– Расскажи о Боге Святовите! Ведь в честь его нарекли тебя при рождении?
Рассказчик оглядел горящие любопытством карие глаза и продолжил, подавив довольную улыбку:
– Прежде возвращусь к изначальным Богам нашим. Ты знаешь уже о Всевышнем и Роде. Род породил Сварога – Отца Небесного. Сварог сварганил или сварил, создал землю. Этот Бог произнёс заклинание над волшебным камнем Алатырь, и вырос из него огромный бел-горюч-камень. Им вспенил Он океан, и из загустевшей влаги образовалась суша. Ударил Бог молотом по Алатырь-камню, и из искр родились новые Боги и ратичи – небесные воины. Сварог научил приготавливать из молока священные творог и сыр, сбросил на землю золотые плуг, боевую секиру и чашу для приготовления в ней священного напитка. И ещё создал Он Синюю Сваргу – страну в небесах, в которых живут души предков наших, и сотворил круги времён – Малое и Большое Коло. И дал нам Солнце – Ра, а также огонь. Много чего создал Сварог, верша добрые дела. Но помни, Георгий, что Сварог – суть творящий лик Всевышнего, полное его проявление в нашем Мире. Другой Бог – Перун. Он Сын Сварога в Великом Триглаве, Сварожич. Перун оживляет явленное, сущее, приводит мир в движение. После Отца приходит Сын, после Ночи – День, после Смерти – Жизнь, а после Нави – Явь. Пращуры призывают Перуна оживлять Явь, не прекращать вращение Колёс Сварога, вести воинов Сварожьих Стезёю Прави. И прославили они третий лик Триглава – Бога Святовита: «И Святовиту мы славу рекли. Он есть и Прави, и Яви Бог! Песни поём мы Ему, ведь Святовит – это Свет!» Изначально Святовит был Святогором, сыном Рода Рожанича, родоначальником многих народов Земли. Он хранил Стожар – ось, вокруг коей вращается Небо – Колесо Сварога. Он первым из земных царей поднялся к трону Всевышнего, и Всевышний дал ему силу, не сравнимую с силой Сварожичей, но не оградил его от силы камня. И принёс Святогору Бог Велес, бывший Третьим Ликом в ту пору, Чёрный Камень, и не сумел поднять его богатырь. И обратился Святогор в Святую гору и стал Святым Духом, Третьим Ликом Триглава, Светом, оберегающим людей от Тьмы и Нави, Святовитом.
– Но если ты носишь имя его, значит, более других благоволит к тебе Святой Дух! – сделал неожиданный вывод юноша.
Волхв снова улыбнулся и пояснил:
– Имя мало влияет на это. Стяжают Святой Дух те, кто стремится к действу сему. И от плодов труда их различаются люди. Аз – великодушный, достигший высот. Человек – имеющий душу. Они в разной степени, но способны стяжать Святой Дух. Людина – малодушный, и жить, то есть смерд – бездушный. Эти не в состоянии оценивать то, чем делятся с ними Боги, лишь примеряют настоящее к прошлому опыту. В Нави есть зеркальное отражение сущностей людским естествам: нежить – жити со смердами, бесы – человеку, и господа – азам.
Световид замолчал, задумавшись о чём-то, но юноша не собирался оставлять его в покое.
– Ты говорил о Свароге, что сотворил Сваргу. Расскажи о ней ещё! – попросил он, и волхв изрёк:
– В слове Сварга есть три значения. Сва – старинное название небес, Ра – солнца, Га – путь. Проще говоря, Сварга – следующая, ещё непознанная часть Мира во времени, или круг. Сейчас длится Ночь Сварога, рассчитанная на семь кругов жизни.
– Когда же она закончится?
– Ровно через тысячу зим. А потом, через шестнадцать лет сумерек, наступит время Рассвета. Всё это записано в ведах, что хранятся во многих книгах в святилищах наших.
– Их хранят жрецы?
– И они тоже. Многие знания доступны им, и несут они их людям, уча законам Прави.
– А вы, волхвы?
– Волхвы – те, кто постигли не только мудрость знаний, но и высшее состояние духа. Наше предназначение – блюсти истину, правя народ от заблуждений его. Служим мы Богам, внимая лишь их гласу.
– Как Бус Белояров? – спросил Георгий о том, чьё имя не раз уже звучало при нём.
– И как он тоже. Был он побудом земли русской – волхвом, достигшим совершенства. Но принял смерть, уверовав в силу Тьмы.
– Но разве нет силы в ней?
– Конечно, есть! – согласился волхв. – Но не она владеет Миром. Надо сражаться с ней, а не опускать руки. Бус знал, что настало неблагоприятное для славян время, но принял его как конец всего. Надо было только больше усилий сердца, бороться и пожинать победы, а он послушно пошёл на заклание, считая, что только и осталось, что стойко перенести беду. Оттого мы и не возносим его, хотя и почитаем его святость, что перестал он сражаться с врагом, стянув все силы к своей душе. Ваша Церковь, служа Врагу, предрекает приход его в этот Мир перед самым концом Света, с неминуемой властью сил Тьмы. Тем самым заранее лишает она паству свою надежд на успех в бою, призывая к покорному принятию сил Зла.
Теперь настало время задуматься юноше.
– Ты сказал, что уводит Церковь от истины! – произнёс он, помолчав. – Но ведь нужны же церкви для молитв? Где, как не там, слышнее молитва Богу!
– Хорошо! Приведу тебе слова из Писания христианского: «И сказал Христос: Не ходите в церкви никакие, для общения с Отцом не нужны посредники. В уединении в сердце вашем живёт Бог, с ним и общайтесь».
– А как общаетесь с Богами вы, родноверы?
– Приносим мы Богам требы, кладя на алтарь еду. Прыгая через костёр, очищаем душу, идя босиком по горящим углям – дух. При том загадываем Огневице желания: вместо немощи – силу, вместо болезней – здоровье! Ещё имеем два имени: одно мирское, второе – собственное, отеческое, непременно тайное. Сейчас уж не так блюдут чтимое дедами, но всё ж и не отступаются полностью. И поныне в Руси хотя и принимают имена христианские, но зовутся промеж собой своими, родными. И продолжаем творить крамолу, то есть молить к Ра – Богу солнца. Но помни главное. Все мы – сыны Богов, коими выступают предки наши, и прежде – Сварога, Рода и Всевышнего, коего рекут иначе Богом. Велики и многи числом роды славян, и расселились мы от Алтая на Востоке до большого острова на Западе, где и поныне живут пикты. И хотя наводнили ту землю англы с саксами, но до сих пор сохранились названия городов их на нашем, славянском языке. Жили мы, чтя заветы Богов, но тут овладел морским простором Враг Рода и, укрепившись у брегов Египта, поглотил души жрецов, что служили при фараонах. И усилилось Зло, и теперь завладевает Миром, заставляя людей отринуть Законы Прави, отказаться от Родных Богов. Знаю я, Георгий, что вы, половцы, на заре веков были одним целым с нами, и сейчас ещё верите в Тенгри, суть Правь, храня Веру, подобную нашей. Даже слово, коим вы речёте князей наших, несёт отголосок её.
– Коназ? – озвучил то слово юноша, удивляясь.
– Да, коназ. То есть аз, соблюдающий правила Кона, законов Прави.
– Но если так истинна Вера ваша, так отчего отвернулись от неё славяне Руси? Неужто всех их насильно крестили князья, угрожая смертью?
– Не всех! – хмуро отозвался волхв. – Были те, что уверовали в Христа ещё со времён Бусовых. Но были и те, кого отринула ярость волхвов, почитающих Чернобога. Много войн пришлось вести предкам нашим в последние века, и очерствели души, призывая и неся смерть врагам. И обрели власть чёрные волхвы и стали приносить требы пленёнными людьми, и охватило людей неверие в законы Прави. Те же, кто устал от него, схватились за христианство Владимира – Веру, что подсунули им одураченные в свою очередь греки!
Волхв замолчал и отвёл взгляд от горящих глаз юного половца. О многом, очень многом мог ещё поведать он, но сказанного в этот день было достаточно, и Святовит поднялся, давая понять, что беседа подошла к завершению.
Глава 28
Выбор
Леонтий очнулся от забытья, когда в глубине коридора хлопнула дверь и раздались громкие голоса. Вот уже несколько часов, как мучители оставили его, сами предавшись сну, но теперь боль, притупленная непрерывными страданиями, во всём теле его выплеснулась с новой силой. Священник повёл ещё способной к движению рукой и с трудом приподнялся. Стали явственнее чувствоваться холод и промозглая сырость подземелья, мучили спазмы в голодном желудке, но сейчас не они занимали его. Кромешная мгла с каждым мигом расступалась перед пламенем факелов, и к человеку возвратился страх. «Неужели снова на пытку? – билась в сознании мысль. – Какие мучения уготованы мне в этот раз, и даст ли Бог сил вынести их? А может быть, это всего-навсего стражники, что несут пищу? Ведь должны же они когда-то кормить узника, хотя бы зачерствелой коркой хлеба и чашкой воды!» В душе его забрезжила надежда, что не в этот час ждёт его продолжение жестоких мук, но вот за решёткой предстали ночные гости, и она рассеялась, словно утренний туман под порывом ветра. Громыхнул засов, и стражник услужливо распахнул дверь перед группой богато разодетых господ, по виду рыцарей. Снова в ноздри ударила застарелая вонь, и пресвитер напряг ослабевшее за день зрение, стараясь рассмотреть прибывших. Они обступили его и принялись разглядывать, словно чудную зверушку. Один из них, самый дородный и старший возрастом, сказал что-то по-немецки, усмехаясь, и гогот лужёных глоток тут же наполнил камеру. Но что за веселье, когда выбранная ими жертва не испытывает унижения и боли! Толстяк шагнул к узнику и пнул его в грудь. Сломанные рёбра в миг напомнили о себе пронзительной болью, и Леонтий потерял сознание. Но никто и не собирался оставлять его в таком состоянии. Его сразу же привели в чувство, вылив ведро воды, и всё тот же голос, только уже на славянском, произнёс, хохоча:
– Хватит спать, животное! Такие важные господа почтили тебя вниманием своим, а ты даже не встречаешь нас, как подобает доброму рабу! На колени перед новыми властителями Вендии, червь!
Стражники, видя, что узник не торопится выполнять команду, бросились к нему и рывком поставили на колени перед бароном. Тот, выпятив огромный живот, с наслаждением наблюдал, как корчится от боли, исходит в длинном вопле человек. Сломанные рёбра, нога и рука терзали всё тело, и, замолчав наконец, Леонтий едва нашёл в себе силы для вдоха. Холодный пот в который уж раз за многие часы прошиб его, и он молил Бога, чтобы смерть быстрее забрала его. Рядом сказали что-то на франкском, и снова грянул хохот. Живя в Константинополе, Леонтий научился различать языки многочисленных гостей имперской столицы, но значение их слов не понимал. Над ним шла оживлённая беседа, и пока наносить удары никто не спешил. Он поднял голову и в мерцающем свете факелов различил среди прочих знакомое лицо. Граф Бурхард стоял в стороне, вяло улыбаясь, и с ним ещё двое приближённых его.
– Мы обучим вас, дикарей, настоящей Вере! – снова произнёс на славянском барон. – Когда завладеем всей землёй вашей, тогда познаете настоящих хозяев, достойных её! И лишь те из вас, кому даруем мы жизнь, возрадуются, рабской покорностью заслуживая снисхождение наше!
– О каких дикарях говоришь ты? – откашлявшись, прохрипел Леонтий. – Взгляните на себя: грязные и вонючие, не имеющие понятия о чистоте и боящиеся не то что ванны, но и самого омовения лица, вы близки к животным. Не мы, славяне, а вы развели повсеместное и всенародное пьянство, грамотны у вас только священники, да и те поддерживают телесное невежество, и вы хотите научить правилам жизни нас, славян?
Высказавши всё это в лицо изумлённому барону, пресвитер сжался, приготовившись к новым ударам, боясь и желая их, торопя скорую смерть. Он знал, что все присутствующие понимают славянский язык – язык тех, кто когда-то, объединившись в союзы мощных государств, держал в руках не только Европу, но и всё Средиземье. И молил Бога, чтобы все они набросились на него, ярясь, и тем лишили мучителей возможности терзать и впредь ещё живое тело. И вот, когда уже вскинулись рыцари, готовые обрушить на узника всю мощь ударов своих, в глубине камеры прозвучал окрик:
– Остановитесь!
Его послушались и повернулись на голос. И тогда из скрытого мраком угла выступил епископ Фабио.
– Остановитесь, благородные рыцари! – повторил он и продолжил, уже обращаясь к пленнику: – А ты, Леонтий, не спеши тешить гордыню свою, ведь неисповедимы пути Господа! Как знать, что ждёт наши народы в будущем. Быть может, всё поменяется местами: славяне превратятся в грязный и пьяный скот, а потомки рыцарей и их вороватых слуг – в образованных и воспитанных господ. Видишь сам, что нет у вас сил противиться тяжёлой поступи нашей. А когда, залитые своей кровью, склонят славяне головы, тогда и придёт время меняться местами!
Он огляделся, отыскал глазами стражников и прикрикнул на них:
– Что прохлаждаетесь, скоты? Наверх его!
Леонтия подхватили и потащили вслед за шествующими впереди епископом и рыцарями, и вскоре он снова оказался в просторной комнате, в которой и начали его допрашивать днём. Оглядев присутствующих в ней, священник понурил голову. Он понял, что вместо немедленной, завершающей его жизнь пытки его ждёт другая, не менее изощрённая. В ярком свете множества свечей разглядел он троих, с бородами, в полном облачении, присущем только священникам, проповедующим греческую Веру.
«Как они здесь?» – подумал он, холодея от ужаса при одной только мысли, что их подвергнут пыткам при нём, добиваясь раскаяния от него.
– Простите, братья, что придётся страдать вам из-за меня! – воскликнул он, подслеповато щурясь, но всеобщий хохот был ответом ему.
– Ты решил, что они пленники наши? – смеясь, спросил Фабио. – Так знай, что они – не узники, но гости, что, невзирая на ночь, любезно согласились прийти сюда, дабы наставить заблудшую овцу на путь истинный! Идут они с посольством из земель Галицких в Кёльн для установления торгового Союза с Ганзой на условиях, более выгодных от тех, что навязывает Галичу Киев. И теперь, выслушав обвинения наши, огласят мнение своё, оценив глупость твою.
При этих словах русских священников подтолкнули вперёд, и один из клириков принялся зачитывать то, в чём обвиняется узник. Прежде всего вменили в вину призывы Леонтия к сопротивлению воинству Господнему, кое, следуя призыву Папы, несёт крест диким варварам, до сих пор погрязающим во мраке неверия. Затем – убийства на площади, и лишь в завершение, взяв паузу, монах объявил наиважнейший грех:
– Но паче всего, достигнув в греховности своей ада, сей еретик порочил устои матери Церкви нашей, подвергая сомнению Ветхий Завет, что служит предтечей всему, в коем берёт начало Слово Господа нашего и Заветы Спасителя!
Клирик скатал свиток и отступил за спины других, а взоры всех теперь обратились к тем, ради кого и устроена была прозвучавшая речь. «Эх, суждено, видать, подземелью принять в объятия свои ещё три души мученические! – с тоской подумал Леонтий. – Встанут сейчас за меня братья мои во Христе и пойдут на Голгофу, неся крест за меня!» Он с состраданием взглянул на выступившего вперёд самого старшего из них и с содроганием в голосе выкрикнул:
– Молчите, братья! Не давайте врагам нашим повода к очередным бесчинствам его!
Высокий, худощавый старик с седой, длинной бородой измерил его суровым взглядом и всё же разверзнул уста.
– С неизмеримой горечью смотрю я на того, кого принимают здесь за служителя Церкви! – произнёс он, не отрывая гневного взгляда от Леонтия. – Ты, безумный, не только презрел завет о неприятии оружия всякого, но и ещё, нося сан священный, пролил кровь, совершив самый тяжкий грех, указанный в Писании!
Он оглядел притихших, словно заворожённых зрителей в цирке, собравшихся господ, и театрально вскинул руку, ткнув пальцем в пространство над головой.
– Ты, неразумный, даёшь повод нашим братьям из Рима не признавать нас за своих! – повысил голос галицкий священник. – Глупыми делами сеешь зёрна раздора, и без того изрядно проросшие в отношениях наших!
С этими словами старик отступил назад, предоставляя возможность высказаться товарищам своим, и теперь пришлось брать слово второму. Речь его немногим отличалась от той, что успел уже озвучить предыдущий обвинитель. Заканчивая её, он произнёс, стараясь придать словам своим больше веса:
– Что привело тебя, еретик в земли эти, столь далёкие от русской земли? Поддался ты в слабости своей Врагу рода людского, подняв меч на носителей креста! А между тем не раздоров, но дружбы надлежит искать нам с Западом! Торговать и брать всё хорошее, что ни есть в земле и обычаях их!
При этих словах самый младший и более других подвыпивший рыцарь прыснул в кулак, не в силах удерживать смех. На лицах других заиграли улыбки, и сами помощники епископа опустили головы, пряча смеющиеся глаза. Всем ведома была скудность земель Западной Европы и те нравы, имя которым – дикость. Всё хорошее как раз лежало на Востоке: здесь и в Руси, а также в землях, далеко простиравшихся за пределами её! Плодородная земля, леса, богатые пушным и всяким другим зверем, золото, драгоценные каменья, руда и мёд. И, конечно, славные знаниями своими и умением мастера, коими так пресыщена русская земля! За всем этим шли сейчас рыцари, и Русь, раскинувшаяся за вендской землёй, также манила сокровищами своими!
И тут снова зазвучал голос епископа. Стремясь предотвратить сползание торжественности к ярмарочному балагану, он поднялся из-за стола и указал перстом на стоявшего в стороне Бурхарда.
– Не все грехи перечислены ещё, что наплодил еретик сей! – объявил он. – Вот граф, что пребывал в руках его, когда, раненый в бою, попал в плен он к русичам. Дав волю жестокости сердца своего, днями и ночами пытал Леонтий его, не уступая в гнусностях и самим мирянам. Ежечасно подвергая страданиям, лишал храброго воина пищи, и только чудом Господним спасся он, избежав лютой смерти!
Взгляды всех сосредоточились на одуловатом, лишённом признаков голода лице Бурхарда, но никто не проронил и слова. Молчал и граф, нахмурившись так, чтобы все видели, какие страдания вызвали в нём воспоминания, навеянные словами епископа.
– Но вернёмся к гостям нашим и предоставим слово третьему из них! – произнёс Фабио, и вперёд вытолкнули того, кто ещё не высказался.
«Неужто и он поддастся страху и слабости? – подумал пресвитер, глядя, как тот прячет глаза на круглом, отчасти скрытом русой бородой, лице. – Или, быть может, все они действительно осуждают меня? И, воскипев душой, готовы к проклятиям, считая, что отступился я от своей Веры, встав на неправедный путь?» Тем временем третий, стараясь избегать взглядом пресвитера, произнёс:
– Во всём поддерживаю я братьев своих! Нет оправдания тому, кто речётся священником Церкви нашей. И, порицая его грехи, я всей душой...
Круглолицый запнулся и с некоторым усилием промямлил:
– Порицаю ту ересь, что объявляет он.
Леонтий чувствовал полное опустошение в своей истерзанной душе. Словно громадный камень свалился на него, и не стало сил поднять головы. Им овладело полное безразличие ко всему. Он стоял, едва держась на ногах, и всем телом своим ощущал бессилие перед теми, кто сейчас взирал на него с гневом. Видя его состояние, Фабио довольно усмехнулся.
– Этих вон! – приказал он, кивнув в сторону галицких священников, и их, подтолкнув к выходу, вывели прочь.
Епископ выждал, оглядывая всех победным взглядом, и спросил, торжественно возвысив голос:
– Ну что, признаёшь ты свои грехи, жалкий грешник?!
Леонтий молчал, не в силах больше возражать ему, и тут за дверью, в самом конце коридора, послышался возглас:
– Прости меня, брат!
Пресвитер узнал голос третьего, того, что прятал глаза, и расслышал какую-то возню, вскрики, и снова, но уже гораздо явственнее:
– Прости! Прости, брат!
Словно через кромешную тьму пробился крохотный лучик света, но теперь это уже был не сплошной мрак и безысходность, а преддверие к неминуемому счастью!
– Много грехов совершил я в жизни… – произнёс Леонтий и продолжил окрепшим голосом: – Но не те, что объявляете вы! И сколько бы ни старался ты, Фабио, выслуживаясь перед тёмными хозяевами своими, не отрекусь я от истинной Веры, той, что принёс нам Спаситель!
Епископ долго молчал, глядя на него в задумчивости, и наконец выдавил:
– Когда наберётся в вашей Церкви хотя бы и десять таких, как ты, то станет зваться она не правоверной, как ныне, но православной, как и Вера язычников славянских! Скоро переймёте не только обычаи их, но и само название!
Затем он повернулся к стражникам и скомандовал:
– В подземелье его!
Чего угодно ожидал Леонтий: продолжения допроса, жестоких пыток и смерти, но никак не этих слов. Видя его растерянность, Фабио рассмеялся:
– Что, думал, сегодня отмучишься? – спросил он с издёвкой. – Ещё не пришло твоё время!
Его снова бросили на ледяной пол камеры, но недолго пришлось ему отлёживаться. Снова до слуха его донёсся приглушённый говор, и неверный свет факела приблизился. Казалось, этой ночи не будет конца. «Но что принесёт мне утро? – думал священник. – Новые допросы и пытки? Сколько ещё будет испытывать меня мой Бог, пока не заберёт к себе?» Снова громыхнул засов, и Леонтий с трудом приподнял голову. Перед ним стоял граф Бурхард, почему-то один, без сопровождающих и тюремной стражи. Он стоял молча, возвышаясь, и разглядывал искалеченного узника.
– Уж не обессудь, граф, что не смогу подняться перед тобой! – сказал Леонтий .– Неужто сам в пыточную потащишь?!
– Не затем я к тебе, священник! – заявил граф. – Пришёл, движимый состраданием и благодарностью. Прости, что смолчал, когда обвиняли тебя в жестокости ко мне. Всё одно не помогли бы признания мои. А сейчас готов я добыть свободу тебе, платя добром за добро!
– Но ведь не я, а Ратмир отпустил тебя! – произнёс пленник, не веря своим ушам. – Отчего же печёшься обо мне?
– Ратмир? – переспросил граф удивлённо и усмехнулся, вспомнив заверения Генриха. – Даже если и так, не оставлю тебя в руках палача. Запал ты мне в душу твёрдостью своей, Леонтий, и, преисполненный расположением к тебе, сделаю всё, чтобы вызволить тебя! Этой же ночью сбежишь и, отсидевшись у кого-нибудь из твоих друзей, обретёшь волю за стенами Ленчина!
Слушая его, пресвитер был вне себя от счастья. Вот избавление от страха и боли! Вмиг нахлынула волна радости и надежды, но что-то ещё свербело, не давая душе возликовать безоглядно.
– Но как выведешь ты меня отсюда? – спросил Леонтий. – Рядом стража, да и чаю я, что терем этот и двор переполнены воинами.
– Стража нам не препятствие, а воины во дворе мои! – отвечал граф.
– А как же ты? Заботясь обо мне, выдашь себя пред своими. Знаешь ли, на что идёшь ради меня?
– Не грозит мне беда! – со спокойствием в голосе отвечал Бурхард. – Двое воинов моих ждут знака, чтобы убрать стражу. Потом выведут тебя отсюда, проведя через посты моих людей, и доставят туда, куда укажешь им. Но как только вернутся, встретят их мечами и по смерти возложат вину на них.
Граф замолчал, ожидая, что скажет пленник, но тот не спешил с ответом. Многие чувства владели им, и он запутался в них, терзаясь трудной задачей. С одной стороны, загрезила возможность не просто избавиться от мучений, но и сохранить жизнь, но цена спасения сопутствовала с предательством. Жизни воинов, пусть даже по приказу вызволяющих его, заранее обречённых жестокой волей графа, в обмен на его? Как потом жить, оглядываясь на то, чему в силах был воспрепятствовать? И к кому приведёт он сопровождающих своих? К хозяину терема, что приютил его с Георгием и Златой? А вдруг увяжутся за ними, выследив путь, что ждёт тогда тех несчастных, на головы которых он приведёт беду? Много возможных событий, влекущих горе дорогим ему и вовсе малознакомым людям, рисовало воображение, но больше всего терзала мысль: «А что, если Бурхард лжёт, убеждая в намерении своём? Что, если в сговоре он с епископом, и бегство подстроено? Дать скрыться беглецу у людей, сочувствующих ему, а наутро схватить их с ним, обвинив в предательстве его, русского священника?» Леонтий взглянул в тусклый овал лица, расплывающийся в слепнущих от боли глазах. Силясь вглядеться в глаза графа, он с трудом приподнялся, но так и не рассмотрел их толком. «А что, если говорит он от чистого сердца? – обожгла мысл.ь – Что, если ...»
– Торопись, священник! – произнёс Бурхард с нетерпением. – Утром выступаю я с людьми своими на соединение с войском, что будет действовать в поле, и место отряда моего займут англы. И тогда не смогу помочь тебе, находясь вдали!
Леонтий опустил лицо, размышляя ещё миг, и когда снова поднял его, в его глазах читалась решимость.
– Храни тебя Бог, граф! – произнёс он. – Останусь здесь, ибо не испил ещё я из своей чаши!