Имя Стеньки Разина, воровского казачьего атамана, когда-то наводившего ужас своими крутыми расправами, громившего всю приволжскую сторону, издавна живёт в народных сказаниях. В этих сказаниях слышится и что-то страшное, без сомнения, связанное с ужасным временем господства этого разбойника, с его ужасными и кровавыми преступлениями, с бесчисленными жестокими казнями ни в чём не повинных людей; слышна и нота сострадания к падшему человеку, которому грозят муки в будущей жизни.
Приведём здесь легенды о Разине. Первая из них напечатана в «Саратовском листке» (№ 150, 1887 год), а вторая в издававшемся в 1886 году журнале «Эпоха».
Бугор Стеньки Разина
Едва ли кому из низовых поволжан, говорит какой-то турист в заметке «Бугор Стеньки Разина», не известен романтический бугор Стеньки Разина, находящийся на берегу Волги, в версте от деревни Лапоть, Камышинского уезда. Народная фантазия сплела целую паутину легенд и сказаний о знаменитом атамане и его штаб-квартире – бугре, на котором было расположено его становище.
В ряду ходящих легенд о бугре можно выделить целый цикл сказаний о девицах, замурованных в таинственных недрах бугра вместе с несметными сокровищами Стеньки. Предание приурочивает заточение этих девиц к личности Разина самыми разнообразными приёмами вымысла: по одним рассказам – это пленница атамана, замурованная его чарами, в качестве стража его сокровищ, по другим – дочь жестоких родителей, предавших своё детище проклятию, вследствие которого она осуждена томиться в подземельях бугра известное число лет. Освобождение из плена красной девицы, как водится, уснащено мифическим ритуалом: надо суметь отыскать на бугре место заточения, дорыться до него и, совершив целый ряд заранее установленных преданием обрядностей, разбудить девицу от её очарованного сна и завладеть Стенькиной казной.
На днях нам довелось побывать на бугре Стеньки Разина, и мы услышали от наших проводников самую свежую новинку, касающуюся этого легендарного места. Дело в том, что нынешней весной один из крестьян соседней с бугром деревеньки Даниловки удостоился «преображенья», то есть вещего сна, в котором перед ним предстала очарованная заточница Стенькина бугра, с мольбой вызволить её из плена, в который она попала вследствие родительского проклятья. В этом, по всей вероятности, весьма ярком и живом сновидении, сновидцу были открыты столь положительные подробности о пункте заточения девицы, а главное – о соблазнительном кладе, что, под наитием сна, мужик немедленно приступил к розыскам. Мы видели его работу, резко выдающуюся по своим размерам в массе других ямин, оставленных на вершине бугра прежними кладоискателями. Даниловец начал раскопку с южного склона бугра и повёл её широкой траншеей, сажени в две глубиной, прямо поперёк угла; проведя траншею сажень на пять внутрь бугра, он, как видно, дошёл до указанного в сновидении пункта и стал делать котлообразную впадину вглубь утёса. Но, по-видимому, первая попытка не увенчалась успехом. И кладоискатель, бросив свою яму, повёл траншею раньше, как бы намереваясь пересечь ею весь бугор с юга на север. Эта вторая траншея узкая и неглубокая, проведена им на несколько сажень внутрь бугра. Затем, как кажется, вся работа была брошена неизвестно почему, быть может, вследствие нового сновидения, придавшего мыслям кладоискателя совсем другой оборот. К сожалению, наши проводники, сами поднявшиеся с нами на бугор и подивившиеся на работу даниловца, ничего не могли сообщить о дальнейшей судьбе его стараний.
В настоящее время Стенькин бугор представляет собой единственную дикую, необработанную полоску в той местности. Все его окрестности, принадлежащие к дачам деревень Даниловки и Лаптя, распаханы и зеленеют зреющим хлебом. Одна только вершина бугра, сухая и бесплодная, выделяется на общем весёлом зелёном фоне своим мрачным серым колоритом. «На вершине его не растёт ничего» (как говорится в известной весьма популярной песне об утёсе), кроме – прибавим от себя – тощих кустов полыни, молочая и колючих чертополохов и татарников. Но мощные бока утёса состоят из отличнейшего известняка, который не остался незамеченным окрестными жителями ведущими жжение извести в весьма широких размерах. Северный бок утёса уже разработан на камень, и, кто знает, быть может через 10-20 лет от знаменитого бугра останется лишь беспорядочная куча известкового щебня, вид которого будет только вызывать на память известную пословицу: sic transit Gloria mundi! (так проходит слава мира). Под впечатлением этой мысли мы сделали тщательные фотоснимки как самого бугра, так и широких перспектив Волги, открывающихся в обе стороны с его вершины.
Старик
А вот и другая легенда собственно о Разине, напечатанная когда-то в газете «Волга» и заимствованная из неё «Эпохой».
Пошли девки по ягоды, и нашли ягод тьму-тьмущую. Вот, рвут себе ягоды, ни о чём не думают; и рвали они день до вечера, спинушки не разгибаючи. И нарвали столько, что страсть! И зайди одна из них в такую трущобу, что света Божьего не видать; и напади на неё страсть – да такая, что и сказать нельзя. Хочет она напасть на дорожку, а её и званья нет. Нет тебе ни лазу, ни попрыску звериного, - как есть лес, трущоба непролазная. Хочет девка аукнуться, а голосу и нет. И пошёл по лесу шум да гул, будто заговорил весь лес да всё разными голосами. Дуб или берёзка большая толстым голосом, орешник да калина тонким голосом, чапыжник и малинник попискивают, сушняк да коряжник поскрипывают! Залилась наша девка горючими слезами.
- Вот знать и смерть пришла! Уж и зачем это я, девка, ягод набрала, набрала три пропасти? И умру я, девка, в тёмном лесу неоплаканная. Ты не жди меня, миленький, в глухую ночь! Ты не жди меня, хорошенький, на белой заре!
Плачет девка и не видит, что день прошёл, что давно уже заря прогорела вечерняя, что темным-темно, что синем-сине небо чистое, что взошла давно и звезда полуночная. И пошёл вдруг по лесу стон-стонущий, вопль-вопящий. И как заслышала его девка, ещё больше испугалась и говорит:
- Чему быть, так то верно сбудется! Пойду я лучше разведаю, что за стон стоит, может, мучается душа христианская, так авось-либо что ни сделаю.
Вот, встала девка и пошла по лесу на стон-стонущий, на вопль-вопящий. И пришла она на поляну широкую и видит она орла-птицу. Лежит на этой же поляне широкой стар человек в косу сажень; борода седая до пояса; его руки, ноги попутаны травой лесной зелёненькой; его ясны очи поклёваны, его бела грудь попорота орлом-птицей, и бежит из неё ключом кровь горячая, и поит она мать сыру землю.
И клюёт орёл-птица и клюёт в ретиво сердце; она клюнет, затрепещется, сердце кровью всё обольётся; заколотится, закричит старик, что есть моченьки. Оттого в лесу и вопль идёт. И клянёт-костит он орла-птицу, и зовёт к себе смерть-разлучницу.
- Разлучи ты смерть лютая, разлучи меня с белым светом!
А и смерть стоит в головах при нём, на плече держит косу вострую, а стоит она – не шелохнется и промеж себя усмехается, глядючи на страду его на великую. Стоит наша девка дивуется, мукой его мучается; женское сердце с воска слеплено, оно к жалости доходчиво; оно к милости податливо. Растопили воск, разлился по белой груди, по белой груди Матрёшкиной. Прослезилась, стоит Матрёшенька.
- Ой ты гой еси, орёл-птица, ты не рви, не клюй сердце бедное, не пори, не рви эту белу грудь; ты оставь покинь его бедного, разнесчастного. Не оставишь, не покинешь ты, буду Господу я плакаться, самому Царю Небесному, что ни есть Спасу Пречистому. Ой ты гой еси, смерть лютая, что ты зря-ума проклажаешься? На какую радость скалишься? Ты убей, скоси тело старое, разлучи ты с ним душу грешную, христианскую!
Плачет девушка, совсем убивается. Как возговорил тут орёл-птица:
- Ой ты гой еси красна девушка, неразумлива, нерассудлива, недогадлива. Не сама собой я орёл-птица, а по Божьему повелению, а по волюшке, по охотушке; не была бы я орёл-птицей, а была бы по волюшке соловейкою, а была бы по охотушке голосистым. От белой зари до вечера я летала бы по поднебесью, а с вечера до белой зари распевалась бы в тёмном лесу, во густом саду, что на кустике на ракитовом, красным девушкам на забавушку, молодым парням на зазнобушку. Не порола бы я тела белого, тела белого, человечьего; не точила бы я кровь горячую, не поила бы мать сыру землю, а послал меня сам Пречистый Спас на мученье на великое; вот уж сто годов миновалося, прокатилося на исходе уж и другие сто; а другое сто как отмучаю, отлечу тогда за темны леса, за дремучие, за сини моря за глубокие, за дневны тени за рассыпчаты.
- Ой ты гой еси красна девица, неразумная, недогадливая, - возговорила тогда смерть неупрасливая. – Не по волюшке я лютая смерть, неупраслива, неподатлива. Я лютая смерть не сама собой, а по Божьему повелению; а по волюшке по охотушке я родилась бы, появилась бы птичкой пташечкой-канареечкой. И сидела бы я во тереме, я во клеточке во серебряной, чистым золотом перевитой и каменьями самоцветными разусаженной, разуряженной. Уж и пела бы я день до вечера, а с вечера до бела утра; уж и пела бы рассыпалася, громкой песней разливалася. Не стояла бы здесь в тёмном лесу, не держала бы косы вострыя; не глядела бы муки тяжкие, невыносливые, не по волюшке я взялась на свете, а по Божьему повелению. Не косить пришла, не рубить пришла тело грешное, измождённое, болью смертною изморённое, не разлучницей я пришла сюда; я пришла сюда на страх души грешные, христианские…
Пуще прежнего девка всплакнула. Плачет слёзно, мать сыру землю упрашивает, умаливает.
- Ах, ты, матушка, сыра земля, мать кормилица; не твоё ли это дитятко мучается? Не твоё-ль родное казнится? Сто годов прошло и другое сто скоро минется, как ты пьёшь его кровь горячую, что ключом бежит из ретива сердца. Расступись-ка ты, мать сыра земля, и покрой его тело белое, тело грешное!
Застонала мать сыра-земля, застонала, всколыхалась, всколебалась. Зашумел, завыл весь дремучий лес, словно бурюшка разыгралась; зверем лютым разметалась. И трещат дубы, с корнем валятся, белые берёзоньки изогнулись, поломались. Говорит мать сыра-земля:
- Ой ты гой еси, красна девушка, нерассудлива, недогадлива! Не муку я воспородила, не казнь его возлелеяла. Возлелеяла я дитя своё на волюшку, на охотушку, на привольную жисть удалую. Да прогневал он Христа-Господа; проливал он кровь неповинную, над младенцами неповинными, ни в какой вине непричастными, словно зверь какой надругался он. Над девицами, над бессудными, безобидными, неповинными, надругаючись, утешался он; не жалел красы он девической, не жалел стыда женского, беспомощного, и за то теперь мукой мучается, и за то теперь казнью казнится.
Пуще прежнего девка всплакнула, льёт ручьём она слёзы горькие, убивается словно ласточка у тепла гнезда, словно горлинка на сухом суку, во темном лесу. А бела заря просыпалася, по синю небу разливалася, алым полымем разгоралася; мелки пташечки встрепенулися, громкой песенкой разливаются.
Вот как заслышала девка, - мелки пташечки распевают, подняла она от сырой земли лицо белое. И глядит она дивуется и глазам не верит; орла-птицы и в помине нет, лютой смерти словно не было; только знатко, где мужик лежал, шёлкова трава притоптана, приколочена. Встала девка, на все стороны огляделася, и пошла куда глаза глядят. Шла, шла она и напала на дорожку и идёт по ней. Попадется человек на встречу – старик старый и таково-то стар, что и сказать нельзя. Осмелилась девка и говорит этому старику:
- Пошла я по ягоды и зашла туда, куда ворон и костей не заносил. Так я несчастная в тёмном лесу и осталася, много страсти натерпелася. Выведи, родимый, на поле чистое!
- Ладно, красавица, пойдём за мной, - говорит старик.
Пошла девка за ним, а старик её и спрашивает.
- Что ты за страсть в лесу видела?
Подумала, подумала она, да и рассказала ему всё по порядку. Только что рассказала, ан и лесу конец.
Взглянула девка на старика и так и ахнула. Видит, это тот самый старик, что ночью мукой лютой мучился. И глядит он теперь на ней так жалостливо, что у ней сердце замерло.
- Дедушка, - говорит она, - как тебя зовут?
- Слыхала-ли ты о Стеньке Разине?
- Слыхала.
- Ну так я самый Стенька и есть.
- Степан Тимофеевич! Как же ты ночью маешься, а днём и знаку нет?
- Так Господь велел, - отвечает он.
- А как пройдут два сто, тогда что?
- А тогда-то я опять приду. Я приду опять на святую Русь; я приду опять на Волгу-матушку. Расплодился грех на Святой Руси, правды нет нигде, только кривда. Я приду опять на Святую Русь не своей вольной волею, а по Божьему повелению, православным в наказание. Кто неправдой жил, пусть теперь помрёт. Легче в воду ему с камнем кинуться, а приду опять, вдвое всплачется и за всё про всё мне расплатится.
Только лишь он это самое сказал, и ушёл в лес, а как ушёл в лес, его и след простыл…
Газета «Донская речь» № 103 от 3 сентября 1887 года.
Навигатор ← Предания/рассказы