Решай сама! Если тебе нужен ребенок – помогу. А если просто боишься аборта – возьми себя в руки!
...Этот рассказ я написала давно, еще в 1997 году, опубликован он был в приложении к небольшой газетке "Контакт" (Издание для старшеклассников), редактором которой я тогда была. Тема, на первый взгляд, не для такой аудитории! Но мыслилось это так: "Юношам и девушкам, обдумывающим жизнь". И это оправдалось: рассказ читали.
А сейчас я его достала из домашнего архива вовсе не потому, что борьбу с абортами неожиданно возглавило... государство! Есть личная причина вспомнить и газетку ту, и публикацию. К тому же в рассказ вложена такая большая часть моей души, что это невозможно сделать из соображений конъюнктуры.
Судите сами!
– Ну, что же теперь… что делать? — Надя смяла в комок только что снятый фартук, испачканный мукой, и отвернулась к тёмному окну кухни, за которым радужными пятнами расплывалась огни уличных фонарей.
— Вот только не плакать! — Саша подошёл к ней, обнял, заглянул в глаза. — Дело житейское, как говорит Алешкин друг Карлсон. Хочешь ещё ребёнка — рожай. Я тебе всегда помогу. Но, Наденька, — Саша подтолкнул её к стулу, — устала ты за последние годы. Алёшка нам дорого стоил. Устала ведь?
Надя кивнула, вновь пряча глаза от мужа. А он продолжал.
— Сейчас всё так славно устроилось, в отпуск можно, наконец, поехать. Алешка — мужик уже вполне самостоятельный. Дорогу выдержит. Поедем к моей маме в Ленинград, надо же ей внука показать. Да и об Эрмитаже ты сто лет мечтала. А потом на юг махнем, к морю. Верно? Ведь как поженились, ещё ни разу не отдыхали по-человечески...
Помнишь, ты плакалась, что во сне море видишь? И новая работа у тебя, наконец, начинается – надо там себя показать. Искусствовед с красным дипломом, а так долго дома сидела… Я до начальника КБ дорасту, зарплата будет побольше, тогда и заведем второго. Так?
Но Надя ответила не сразу, а потом взволнованно, умоляюще посмотрела на мужа.
– Если бы мы с тобой решали вопрос, нужно ли планировать второго ребенка, все было бы правильно. А он уже есть. Он есть, Саша!
Саша удивленно поднял брови, усмехнулся.
– Ах, вот ты о чем! Надюша, смотри на жизнь проще. Все делают аборты, и никто особенно не задумывается. Там же бессмысленный комочек, почти что ничего. Неужели тебя запрет церкви сбивает с толку? Но живем не в средние века…
Еще раз говорю: решай сама. Если тебе нужен ребенок – я все для тебя сделаю. Возьму аккордную работу, снова заброшу спорт, буду ночами пеленки стирать. И любить его стану не меньше, чем Алешку. А если ты просто боишься – возьми себя в руки!
– Боюсь! Даже просто боли и то боюсь. Но не в этом дело. Ты же не знаешь, как я сейчас живу, о чем думаю… Вот послушай…
И она торопливо, с трудом подбирая слова, начала нелёгкий рассказ.
…В кабинете врача новость вызвала у нее невольный протест, даже обиду. Почему вдруг так – и без ее ведома?! Но, осознав, что досадное нечто – крошечный ребенок, такой же родной, как и первый, Надя почувствовала нежность. Выйдя из поликлиники, уже не бежала по улицам в привычной спешке, не замечая ничего вокруг, а шла осторожно, прислушиваясь к себе... Обычно, если ничего не болит, своего тела не замечаешь. Теперь же оно стало важным, значительным. Надя узнала, что там таится внутри, и уже не могла остаться прежней. В какие-то полчаса изменилась сама и изменилось в ее глазах все вокруг.
Весна, серенькая и вялая почти весь апрель, в тот день будто проснулась. Утром, выглянув в окно, Надя увидела солнце, но подумала только о том, что можно, наконец, надеть новое легкое пальто. А сейчас удивилась тому, как похорошел город: стал просторнее от высокого голубого неба, высохший асфальт нарядно белел.
Она с удовольствием чувствовала, как ветер раздувает волосы, освободившиеся от надоевшей шапочки, как ласково греет солнце. Знакомая, примелькавшаяся улица показалась праздничной: вспыхивали золотом окна домов, по мостовой медленно двигалась поливалка, веером разбрызгивая прохладные светящиеся капли. Все воспринималось ярко, отчетливо, словно впервые, каждая прожитая секунда приносила радость.
Это было похоже на вернувшееся детство. И во взрослой жизни ей посчастливилось пережить такие дни – в конце первой беременности, во время декретного отпуска. В первое время она тогда не могла понять, довольна ли тем, что станет матерью. Ждала ребенка скорее с интересом, чем с радостью. И только к концу срока проснулось необъяснимое чувство.
Вот парк – тихий, окраинный, в неспешные дни отпуска Надя любила там гулять. Ребенок уже живет, двигается, но не знает, что существуют и этот парк, и синеватые мартовские сугробы, и тоненькие зябкие липки, и открытое ветру пространство между обрывом и дальним лесом, заполненное молочным светом от заснеженной реки. Скоро весь этот мир, вечный, единственный, возродится в сознании малыша, как рождается он заново с каждым новым человеком. Но пока они связаны лишь через нее – все окружающее и ребенок. Они ничего не знают друг о друге, и только она, одна она, соединяет их.
С этого дня Надя стала смотреть на все новыми глазами. Впервые в своей взрослой жизни была совсем свободна и часами любовалась пробуждающейся весной, жадно вглядывалась в мельчайшие ее проявления – а ну-ка, каков этот мир, который совсем скоро увидит ее малыш?
И вот снова беременность, и снова вернулось детское умение делать на каждом шагу открытия и радоваться всему на свете, любой малости. Сейчас это пришло сразу же, стоило только узнать о ребенке. А трудности – бессонные ночи, горы грязных пеленок, четыре года, которые пришлось не работать, выхаживая слабенького, «не ясельного» сына, – эти трудности отступили куда-то, забылись.
И уже непонятно стало, почему всего неделю назад главным в жизни казалась работа, куда ей удалось устроиться, почему так мечталось о поездке на море и обо всем прочем, о чем напомнил Саша, и что имеет такую цену в обычных буднях.
Там, чтобы наполниться поэзией, действительно надо куда-то вырваться, окунуться в общение с природой, морем, с искусством… А в той жизни, которая наступила сейчас, любое мгновение само по себе – поэзия. Это чудо, которое понять невозможно, но оно есть, существует и уже второй раз дается ей в руки…
– Понимаешь, Саша, я шла от врача и уже имя для будущей дочки подбирала. Увидела розовую коляску – не удержалась, заглянула. Личико такое обиженное, губы скорбно сжаты… Я вспомнила, как Алешка смешно пыхтел ежиком, прежде чем заплакать, как жадно сосал, а потом смотрел на меня с осознанной благодарностью и – сиял, словно солнышко…
Саша слушал внимательно. Его пристальные, насмешливые, трезво смотрящие на жизнь глаза мешали ей, смущали. То неуловимое, неизъяснимо прелестное, что переполняло ее последние дни, тускнело, облекаясь в слова, начинало казаться не таким уж важным…
– Надюша, родная, не горячись, – Саша, как маленькую, погладил ее по руке, – я понимаю – в тебе говорит женское сердце. Но ты сейчас в мире грез. А жизнь сурова. Это кошка: захотела – родила, а мы люди. Ну, оглянись вокруг! За колготками – очередь, за комбинезончиками – очередь, всяких там пюре и соков для малыша и вообще не достать. Чем кормить? Во что одевать?
Если я завожу ребенка, значит должен быть уверен, что дам ему все необходимое. А сегодня я не уверен, понимаешь, не уверен! Имею ли я право обрекать ребенка на скудную жизнь, а тебя – гробить? Я же знаю: не даст новое материнство того, чего ты ждешь. Не будет духовного расцвета!
Мне снова придется возвращаться с работы поздно, буду весь вымотанный… Много ли тебе за вечер помогу? Мама твоя недавно операцию перенесла, тоже не помощница. Бессонные ночи тебя изведут, а подменить некому. Да и днем – почти все заботы лягут на тебя. Дерганной станешь, хронически усталой, равнодушной… Ни книг, ни поездок, ни кино – ничего!
…Надю и еще нескольких женщин медсестра привела в чистенькую, пустую после ремонта палату. Другие женщины сразу же стали устраиваться, знакомиться, даже болтать, как ни в чем не бывало. А она молча села на постель и с трудом слушала свою соседку Валю, молоденькую, черноглазую, быструю в движениях, которая оживленно рассказывала о восьмимесячной дочке, оставшейся с мужем, и все беспокоилась, не придется ли долго ждать: «Папа у нас такой, что обязательно чего-нибудь напутает!»
Беспокоилась Валя зря. Очень скоро в палату зашла медсестра и увела ее. А Надя достала книгу и попыталась сосредоточиться на чтении, отвлечься. Не успела она прочитать и двух строк, как медсестра вернулась.
– Готовьтесь, скоро ваша очередь.
Надя похолодела и беспомощно оглянулась на соседок.
– У тебя что, тоже грудной ребенок? – подозрительно спросила рыженькая Рая.
– Да просто направление сверху лежало, – объяснила Маша. – Ну и хорошо, скорее отделаешься.
Надя собралась с духом и вышла в коридор.
– Посидите, – медсестра показала на кожаный диванчик возле двери, почему-то открытой и завешанной белой простыней. Остро пахло лекарствами, простыня слабо колыхалась. Там сейчас Валя…
Надя глубоко вдохнула, стараясь заглушить страх и частые удары сердца. А может быть… сбежать домой? Сказать, что раздумала и уйти…
Сидеть возле двери и ждать стало невозможно. Надя подошла к окну, поискала глазами знакомый тополь – он растет недалеко от той палаты на втором этаже, где четыре года назад лежали они с Алешкой. Заветный тополь, она тогда смотрела на него, как на друга. Отсюда он виден плохо, тут под окном – сирень.
Ветки с громадными продолговатыми почками почти касаются стекла. Хорошо на улице, весна, вот-вот проклюнутся листики… И вдруг, словно огромной волной, Надю накрыло каким-то смутным чувством, зашевелилась мысль, которую трудно выразить словами. Пройдет каких-нибудь десять–пятнадцать минут, там, за окном, ничего не успеет измениться, ничего не случится. То же солнце, весна, та же сирень. А его не будет. Не будет в этом мире никогда…
Но… если так, тогда неправда, что ничего не случится? Тогда и везде наступит какая-то другая реальность. Как у Рея Бредбери, в рассказе которого человек, побывавший в прошлом и наступивший там всего лишь на бабочку – свой мир сделал иным… Вдруг не в рассказе, а на самом деле через десять минут солнце за окном уже не будет таким же? Нет, наверное, она просто сошла с ума…
Додумать свои безумные мысль Надя не успела. Занавеска-простыня отлетела в сторону, нянечка вывела бледную Валю.
– Следующая! – из глубины кабинета раздался бесстрастный голос врача.
(Я очень надеюсь, что кто-то на Дзене меня еще помнит!)