В статье выпускника Сретенской духовной академии иерея Константина Белого освещается понимание древнейшей формы государственного устройства, а именно монархии в небиблейских древневосточных традициях.
Являясь древнейшей формой государственного устройства и, одновременно, важнейшим элементом первых цивилизаций, древневосточная монархия привлекала внимание философов, мыслителей на протяжении многих столетий. Однако, собственно, научное изучение политической системы древневосточных государств началось лишь со второй пол. XIX века1. Как и в вопросах политогенеза (происхождения государства), превалирующая доля исследований по данной тематике принадлежит западным ученым, активно разрабатывавшим проблемы идеологии, политической и духовной культуры2. Отечественное же востоковедение, оказавшись под «мощным влиянием» концепции исторического материализма, занималось политической традицией Древнего Востока в рамках теории формаций, рассматривая преимущественно ее социально-экономическую природу3.
Именно марксисткой школе принадлежит разработка концепции «древневосточной деспόтии» как универсальной формы государственного устройства первых цивилизаций4. Возникшая как следствие эволюции военной демократии, развития общинной системы и перехода человечества к эпохе рабовладельческого строя, классическая деспотия обладала, согласно марксисткой концепции, следующими чертами: полновластием и обожествлением в той или иной степени правителя, масштабной бюрократизацией и экономической эксплуатацией практически бесправного населения5.
В постсоветской историографии, особенно в последнее двадцатилетие, наметились постепенное переосмысление традиционного понятия о «древневосточной деспотии» и отход от классического варианта концепции6. Впрочем, сам термин по-прежнему остается наиболее употребляемым и продолжает нести, как правило, негативную семантическую нагрузку7.
В западной исторической науке минувшее столетие явило множество значимых исследований древневосточной политической традиции, для которых характерен несколько иной подход к проблеме первых монархий. Дискутируя о существовании универсальной древневосточной модели, западные историки рассматривали не столько единую политическую традицию Древнего мира, сколько, скорее, ее «воплощения» в каждой отдельно взятой цивилизации. Поэтому зарубежной историографии, в отличие от отечественной, присуща акцентуация больше на уникальных, нежели на общих чертах политических систем первых государств.
Именно английскими учеными было впервые высказано предположение, что ближневосточные цивилизации обладали принципиально разными моделями монархии. Известный антрополог и историк Г. Фрэнкфорт, например, исследуя феномен царственности, сильно различал шумерскую и египетскую политические традиции8. Данная проблема изучалась также выдающимися египтологами Ж. Познером и Х. Гедике, ассирологом А. Грейсоном, шумерологом Ж. Глазнером9. В качестве особенных политических систем зарубежными, а затем и отечественными, учеными последовательно представлялись хеттская, израильская и даже ханаанская модели монархии10.
В современной ориенталистике гипотеза существования различных моделей монархической власти на Древнем Ближнем Востоке стала в целом уже общепринятой. С другой стороны, в результате длительного изучения древних обществ несомненным оказался и факт наличия некой общей ближневосточной политической традиции с определенными понятиями, присущими каждой древней цивилизации данного макрорегиона11.
Общие черты древневосточной модели царской власти
Первым, что, несомненно, отличало отношение древневосточного человека к монархии, являлось особенное понимание ее происхождения, запечатленное в разнообразных космогонических мифах. За исключением египетской традиции, воспринимавшей власть фараонов как изначальную данность, вся ближневосточная мифология содержит общую идею установления на земле монархии как конкретное легендарно-историческое событие12.
Царственность, по мнению многих ученых, воспринималась древними как некая сверхъестественная «инородность», изначально не свойственная дольнему миропорядку, но дарованная небом для лучшего устроения человеческого общежития13. Ее главной задачей, упоминаемой в разных мифологических традициях, было упорядочивание хаоса, восстановление порядка и справедливости, необходимые для «religāre» в лактанциевском понимании14. Только через подключение человеческого пространства, подверженного распаду, вражде, уклонению во зло, к священноначалию, ἱεραρχῳ божественного мира, возникала единственная возможность, по мысли древневосточного человека, жить в согласии с законами, небесной волей – то есть благополучно15.
Дарование монархии в данной связи представлялось как практическое отражение горнего порядка, его «спасительная» ретроспекция на земную плоскость16. Царь же, по выражению известного культуролога М. Элиаде, отныне «осуществлял ритуальный союз между двумя модальностями существования»17, став, как гласит «Артхашастра», «главным элементом государства»18. Лугаль, фараон, сар, мелек и раджа выполняли, таким образом, медиативную функцию, имея важнейшей задачей, помимо религиозной связи, обустройство земного пространства по образу небесного19.
Положение проводника и исполнителя небесных законов, делая царя сопричастным божественному миру, придавало царственной персоне особый сакральный статус, который впоследствии европейские мыслители зачастую именовали «обожествлением правителя»20. В XX столетии, однако, в результате многочисленных исследований ученые убедительно доказали безосновательность столь упрощенного понимания феномена божественности древних монархов21. Анализируя, в первую очередь, представления самого древневосточного человека, специалисты стали все больше говорить не столько о «божественности правителя», сколько, скорее, о «божественности царской власти», введя в активный научный оборот термин «царственность» как более точный и аутентичный.
Понятие или, по замечанию некоторых ученых22, даже «феномен» царственности, встречающийся во многих древних текстах, изучался антропологами, философами, этнологами, историками с конца XIX в., и в результате был признан одним из ключевых элементов древневосточной политической традиции23. Так, древнеегипетский «ka», шумерский «nam-lugal» и аккадский «šarrūtu» обладали, по мнению востоковедов, практически идентичной семантикой, обозначая институт царской власти как некую мироустроительную силу и одновременно предметную сущность, «спускающуюся с небес», «переходящую из города в город», «сходящую» или «отступающую» от правителя24.
Следовательно, государство и государь понимались древневосточным человеком как производные от царственности, и являлись священными в той мере, в которой были с нею соединены. Царством, иначе говоря, являлся объект, охваченный царственностью: сначала город, затем союз городов и целые державы, то есть любое, по определению И. Вейнберга, «обладающее выраженной сакральностью территориально-политическое образование»25.
Царь же в данной системе признавался «сыном богов», «божественным повелителем» лишь постольку, поскольку оказывался носителем этой «царской власти»26, которую за неправедные, противные небу деяния он мог и потерять27. Не случайно некоторые ученые утверждают о наличии во многих древних обществах особого права на свержение, а в случае явной потери избранничества царем – например, стихийных бедствий, катаклизмов, череды военных поражений или неоправданно жестоких внутренних мер, приводящих государство в состояние хаоса ‒ даже некой обязанности освободить престол от бывшего владыки, а теперь ‒ лишившегося «царственности» узурпатора28.
Избранность, богоугодность царя в восприятии современников была чрезвычайно важна, ибо только в таком случае могла успешно функционировать вся система взаимоотношений между народом и небом. Как верховный жрец и первосвященник правитель должен был обеспечивать подданным милость, отводить гнев неукоснительным соблюдением религиозных ритуалов, исполнением священных законов им самим и жителями царства29. С другой стороны, будучи «пастырем» своего народа, древневосточный монарх мог нести персональную ответственность за его согрешения вплоть до физической смерти, как, например, в ассирийской империи, где для подобных случаев существовал целый институт заместительства царя30.
Таким образом, исходя из упомянутых выше и наиболее исследованных элементов политической традиции Древнего Востока, можно с уверенностью предложить, как минимум, два тезиса. 1) Древневосточная монархия, представленная разными культурными моделями, существовавшими при этом в рамках единой традиции, являлась чрезвычайно сложной политической системой, явно не охватываемой классическим понятием «деспотии» и во многом диссонирующей с представлением о «неограниченной власти обожествляемого царя». 2) появление уникальной древнеизраильской модели монархии, которую зачастую именуют теократической монархией, произошло в контексте развитой политической традициии, что еще более важно, в обществе, обладавшем схожим мировосприятием, а, следовательно, и определенной политической культурой – базисом, необходимым для генезиса государства31. Словом, именно по образу ханаанских властителей еврейский народ требовал у пророка Самуила поставить царя над Израилем. Однако. Несмотря на это, даже заключив в себе немало внешних форм и элементов древневосточных традиций, дарованная Израилю монархия обрела качественно новое идейное содержание, не перестав быть теократией.
Выпускник СДА иерей Константин Белый