Работа на винограднике длилась две недели. Как существо, принадлежащее к социальному виду, я, само собой, не мог просто молча выполнять работу от звонка до звонка и делал попытки пообщаться со своими временными коллегами. Начиналось все невинно, о природе, о погоде, но затем скатывалось в темы, чуждые моему внутреннему миру. Сколько, как и когда я выпил, сколько и каких у меня было женщин, и где и что я с ними делал, сколько приводов в полицию или тюремных сроков имел, как, почему и с кем я дрался, ну и конечно же футбол. Изредка меня охватывали снобские чувства, вроде того, что я выше всего этого, и нужно просто перетерпеть эту временную, не очень приятную компанию, но со временем общий уравнительный настрой брал верх и наступало успокоение. Как было сказано выше, мое непосредственное окружение не могло в полной мере удовлетворить тяги к общению, поэтому в поле зрения оказались бригадиры. Они менялись каждый день, так как по неизвестной мне причине бригады переформировывались ежедневно, и это давало возможность, так сказать, посмотреть всех. Большинство из этих полевых менеджеров среднего звена отличались от рядовых сборщиков лишь более суровым взглядом, да “Сайгой” наперевес, в остальном же лексикон, изобилующий нецензурной бранью, и темы, обсуждаемые таким языком, были идентичны. Стоит заметить, что несколько исключений все же было. Совпадение, но они как раз и не носили оружия. Это били бывшие сборщики, награжденные повышением за ежегодный добросовестный труд. Достаточно было немного пристальнее взглянуть на них, чтобы объяснить отсутствие у них оружия. Они сами были оружием. Размеры из тел и объем мышц не поражали воображение, но становилось понятно, что у них под кожей не мясо, а стальные волокна, выкованные постоянным, тяжелым, физическим трудом. Иронично, но они вызывали ассоциации с собаками очень крупных пород, тех, к кому в пасть с легкостью помещается человеческая голова. Подобно этим животным, они источали каменное спокойствие и, осознавая свою силу, с достоинством держали ее в тайне, до момента, когда она могла бы понадобиться. В отличие от остального окружения эти люди имели в арсенале более широкий набор тем для разговоров и наше общение складывалось неизмеримо легче. С одним из них у нас даже зашла речь о том, почему никто не обращает внимания на то, как безалаберно собирается виноград. Я старался говорить не громко, дабы остальные члены бригады нас не услышали и не смогли интерпретировать мое искреннее возмущение, как попытку выслужиться или, что еще хуже, уличить их в недобросовестной работе. В ответ я услышал историю, о том, что ежегодно на сбор приезжает один или два человека и неизбежно затрагивают эту тему, да и мой собеседник когда-то также придавался таким размышлениям, но раз уж владельцев и главного технолога все устраивает, то можно сосредоточится на повторении подвига Стаханова и освободить голову от лишних мыслей. В этот момент на меня снизошло озарение. Главный технолог! Кто, как не он, являющийся связующим звеном между землей и бизнесом, между работягами и владельцами, мог бы мне объяснить, как работает это, внешне стоящее на коленях предприятие.
После рабочей смены мы возвращались на базу, где для нас уже был приготовлен ужин. Трапеза проходила в столовой, мало отличающейся от заводской. К моему большому удивлению, весь персонал винодельни, включая владельцев принимал пищу здесь же, вместе с простыми работягами. Практически сразу по приходу, мой взгляд облетел всех присутствующих и зацепился за человека, наделенного всеми внешними признаками пожилого человека, но никак не заслуживающего такого определения. Это был Геннадий Никитич Зорьский, главный технолог завода. В этот вечер типичный скромный, но сытный ужин, состоявший из миски горохового супа, макарон, куриной отбивной под сыром и овощного салата, будто сам собой, практически мгновенно запрыгнул мне в желудок. Не потому, что чувство голода было сильнее обычного, а лишь для экономии времени. Пустые тарелки смотрели на меня снизу вверх, а мои глаза с той же позиции следили за Геннадием Никитичем. Весь организм, подобно притаившемуся гепарду или спринтеру на старте, был готов к прыжку в тот момент, когда мой потенциальный собеседник доест и начнет вставать из-за стола. И вот этот момент настал. Когда Зорьский уже встал с лавки, но еще не до конца распрямил ноги, перед ним возникла моя фигура.
- Здравствуйте, молодой человек. Могу я вам чем-то помочь?
После этих слов, словно школьника, вышедшего к доске и знающего правильный ответ, меня на секунду парализовало, но через мгновение оторопь спала и диалог продолжился.
- Геннадий Никитич, здравствуйте. Меня зовут Андрей. Я работаю у вас на сборе урожая. Это мой первый подобный практический опыт, до этого были только книги, и то, что мне довелось увидеть, не совсем соответствует прочитанному. Найдется ли у Вас несколько минут? Буду очень Вам признателен, если вы ответите мне на пару вопросов.
- Ну если это действительно недолго, можете проводить меня до моего домика, а по дороге сможем с вами пообщаться.
К моему удивлению, такой важный человек в общении оказался вполне открытым и доброжелательным. Мы отдали наши подносы с грязной посуды в окно мойки, где суетились две крепенькие пышные бабульки. При виде Геннадия Никитича они поздоровались и растеклись в кокетливых, на сколько это было возможно в их возрасте улыбках. В свою очередь Зорьский сдержано улыбнулся в ответ, мы поблагодарили их и направились к выходу из столовой.
- Так что вас интересует, молодой человек?
- Геннадий Никитич, как я уже говорил, я впервые присутствую на сборе винограда. Сейчас мне и самому понятно, что в книгах и рекламных брошурах это процесс чрезмерно романтизирован, но тем не менее, за прошедшие две недели, мне не дает покоя вопрос, почему все так безалаберно относятся к собору?
- Что вы имеете ввиду? Я каждый день присутствую на приемке, работа идет в срок, даже с некоторым перевыполнением.
- Я имею ввиду качество ягод. Ведь срезают все подряд. И спелые и зеленые ягоды, ветки, листья, все летит в общий бак.
- Ах, вы об этом. Думаю, раз уж такие вопросы приходят вам в голову, возможно и предположить ответ для вас не составит труда?
- Я извиняюсь, но мне кажется это просто наплевательское отношение к своей работе, к вину и к людям, которые будут его пить.
- Ну что ж, соглашусь с вами. Если это все, то я с вашего позволения пойду отдыхать. Доброй ночи, - с нотой грусти в голосе произнес мой собеседник.
- Геннадий Никитич, - воскликнул я в попытке его задержать, - пожалуйста, можно еще минутку. Я очень извиняюсь, что оскорбил Вас. Но раз уж вы согласились, значит хотя бы доля правды в моих словах была? Значит в том, что здесь происходит, есть какой-то смысл?
- Смысл…, - Зорьский слегка усмехнулся, - Смысл, конечно, есть… Чувствую, что короткого разговора уже не получается… Раз уж вам так любопытно, могу пригласить вас на бокальчик другой к себе, там и продолжим. Что скажете?
- С великой радостью! Благодарю!
Дом Зорькина находился совсем недалеко от столовой. Это был не то бывший КПП, не то какая-то кирпичная бытовка, в общем что-то из каталога типовых советских строений, не без приложения заботливых рук, приведенная при этом к вполне симпатичному, жилому состоянию. Вокруг синей металлической входной двери было организовано крыльцо с навесом, внутри на стенах были старомодные, с налетом желтизны времен обои, вполне типовая мебель также времен строительства коммунизма и книги, книги повсюду. При общей усталости вещей в этом жилище, все находилось на своих местах, в исправном состоянии и чистоте.
Геннадий Петрович прошел на кухню, достал из шкафа бутылку вина, попросил меня взять пару бокалов и пригласил пройти на задний двор. Дом находился у самого забора, опоясывавшего винодельню. Скорее всего обитатели этого предприятия даже не могли себе представить какой вид открывался сразу же за этими рядами бетонных плит. Зорькин мог. Одна из плит, та, что удачно располагалась ровно напротив дома, была повалена горизонтально и поддерживалась над довольно крутым склоном не то на винтовых сваях, не то просто на металлических водопроводных трубах. Отсюда открывался фантастический вид на окружающие холмы, вершины гор и море. Это была та самая красота, которую можно разглядеть, лишь самую малость приподнявшись над забором, но недоступная большинству, уткнувшихся себе под ноги людей. Зорькин не подглядывал, он сломал забор, но сделал это так, что вместо руин получился эдакий альпийский домик в советском стиле. По периметру импровизированного балкона был простенький заборчик из досок, а в центре стоял кофейный столик и два раскладных рыбацких кресла. Тут мы и расположились.
- Значит вас расстраивает подход нашего предприятия к производству вин, правильно я вас понимаю? - наливая в наши бокалы густое красное вино из бутылки без этикетки, начал разговор Геннадий Петрович
- Думаю, можно и так сказать. Не знаю корректно ли это назвать расстройством, скорее даже удивление от несоответствия тех картин, которые рисовались у меня в голове после прочтения книг и от того, что я наблюдал.
- Ну, молодой человек, книги тем и прекрасны, что оставляют вам простор для фантазии, а жизнь она осязаема и она происходит, и, к великому сожалению, ее течение далеко не всегда нам подвластно.
- Но как же?! Вы же главный технолог! Разве не в ваших руках все рычаги управления производством?
- Рычаги. Рычаги то в моих руках, а вот шевелить ими по своему капризу далеко не всегда получается. Как вам вино, к слову?
- Огромное спасибо. Вино изумительное. Неужели вам не хотелось бы делать что-то подобное, а не тот ширпотреб, что сейчас?
- А кто сказал, что это вино сделал не я?
- Вы? Правда? А почему я никогда не слышал о нем? Где его можно купить?
- А его и нельзя купить. Это вино я делаю для себя, для своих друзей и редких гостей. Это мое хобби.
- А почему вы не хотите запустить его в серию? Неужели на заводе не найдется мощностей для мелкосерийного выпуска?
- Мощности есть и винограда достаточно, но это никому не нужно.
- Но это же деньги в конце концов! Неужели владельцы хотя бы ради личной выгоды не хотят попробовать?
- Попробовать. Вы располагаете временем? Если вы хотите понять, мне придется рассказать вам не самую короткую историю.
- Для Вас у меня время совершенно не ограничено, и я буду очень счастлив выслушать Вас.
- Ну в таком случае я начну. Вино во все времена было напитком аристократов, что в Греции, что в Риме, что в Российской империи. Это напиток, способный дать человеку не только опьянение, но и массу эстетического удовольствия. Графины и бокалы, в которых оно подавалось, цвет, аромат, вкус. Да и в конце концов общество, в котором вино употреблялось. Это неизбежно были интеллигентные, образованные люди, часто наделенные властью, с чувством собственного достоинства и долга перед отечеством. За бокалом вина они обсуждали не сплетни, а сочиняли судьбу государства.
Так вот до девятнадцатого века в России практически не было своего вина, не смотря на попытки и Ивана Третьего и Петра Первого привить этот продукт на нашей земле. А вот после разгрома Наполеона и заграничного похода, многие дворяне действительно прониклись, как европейской культурой вообще, так и вином в частности. Вот тут я бы остановился. Поймите в чем соль. Представьте, что вы дворянин, у вас пятьсот душ крестьян и огромные угодья. Вы одеты в дорогую шубу, носите окладистую бороду, пьете квас, ходите на охоту и прочее, прочее. Вы так делаете не потому, что вам так нравится, а потому что так принято. И тут приходит Петр и говорит: “Бороду сбрить, шубу на камзол заменить, усадьбу перестроить по примеру Петербурга.” - и не подчиниться нельзя. Внешне все меняется, а внутри вы все тот же мужик с бородой. Мозги так быстро не сменишь. Так вот в массе своей дворянство о пресловутой европейской культуре знало через испорченный телефон придворных разговоров, когда условный граф Воронцов по приезде из Парижа на балу подпив описывал свои впечатления, приукрашая само собой кое какие детали, а слушающие несли уже искаженную картину, дополненную собственными додумками уже до своих приятелей, однако все еще со ссылкой на первоисточник. Но это натура человека вообще, с этим ничего не поделать. Суть в том, что Россия строила у себя странную, искаженную и чуждую Европу. А вот когда четыреста тысяч российских дворян зашли в Париж и смогли наконец воочию увидеть архитектуру, манеры, еду и вино, когда они пощупали, как это есть на самом деле, вот тут то картинка и сложилась, и вернувшись домой, они начали воплощать свои впечатления на родине. Одним из таких людей был граф Воронцов. На самом деле я очень постараюсь не вдаваться во все биографические нюансы людей, о которых пойдет речь, но кое-что для понимания масштаба личности рассказать все же придется. Так вот граф по возвращении с войны, являясь участником Бородинской битвы, Битвы народов и Заграничного похода, вместо ухода на заслуженную пенсию попросил императора оставить его на государственной службе, так он стал генерал-губернатором Крыма и окрестных территорий, от современной Молдавии до Кавказа. Помимо общего устройства дел, а дела нужно сказать здесь были не дюже хороши, Воронцов при помощи и содействии Николая Андреевича Гартвиса приступает к высадке виноградников. В Никитском саду и Магараче закипает бурнейшая деятельность по коллекционированию, систематизации, изучению и посадке винограда. В питомниках удалось собрать около шестисот сортов винограда, лозы завозились сотнями тысяч, многое, к слову, было сделано на личные деньги графа, а местным землевладельцам давались привилегии, ссуды и оказывалась всяческая поддержка в случае, если они решали заняться виноделием. Проблем было не мало, но благодаря несгибаемой воле и авторитету Воронцова, позволявшему оградить его детище от столичных бюрократов, Крым, Кавказ и Бессарабия начали затягиваться виноградной лозой. Эстафету у Воронцова и Гартвиса принял Лев Сергеевич Голицын. Проблема таких во истину легендарных людей в том, что людям мало знакомы причины этой легендарности. Лев Сергеевич происходил из очень древнего аристократического рода, закончил учебу с отличием в статусе магистра римского права, помимо этого он увлекался археологией, и к этому делу подходил так основательно, что на его работы опирались профессиональные археологи. Казалось, Голицына ждала блестящая карьера в столице, но как часто это бывает с темпераментными мужчинами, в его жизни появилась женщина, ради которой он переехал в Крым и обрел здесь свою главную страсть - виноделие. К слову, с первой женой он развелся, отстояв право самостоятельно воспитывать двоих дочерей. Голицын работал без устали, он постоянно экспериментировал с различными сортами и участками, изучал какие вина наилучшим образом получаются на здешних землях, в Новом свете он создал великолепную коллекцию вин, состоящую как из лучших российских, так и зарубежных образцов. Он всегда стремился к совершенству в своей работе и в то же время постоянно консультировал и критиковал других виноделов Крыма, Тифлиса и Бессарабии. Он был словно Данко, ведущий за собой остальных, светом своего горящего сердца. В общем про Голицына, как и про Воронцова говорить можно бесконечно, но сейчас это не главное.
Трудности начались сразу после смерти Воронцова. В Крымское виноделие полезли столичные бюрократы. Не может столичный дворянин, ни разу не касавшийся земли, говорить на одном языке с тем, кто своими руками ощупал весь Крым. Чиновники постоянно находили какие-то огрехи, указывали что и как следует делать, видя только цифры отчетов, не способные осознать, что лоза требует времени, чтобы дать результат. Одним из самых ярких моментов был спор Голицына с Таировым, о добавлении сахара в вино. Голицын утверждал, что сладкие вина должны быть изготовлены традиционно из винограда позднего сбора, даже не смотря на риски и возможную необходимость пересадки виноградников новыми, более подходящими сортами. Таиров искал быстрой выгоды. Нужно ли говорить, что победил последний. Тем не менее делом все еще управляли образованные люди, верные отчизне, несущие бремя долга, а вот семнадцатый год поменял все. Представьте, что преподавать в университете ставят вместо профессора, годами изучавшего свою дисциплину с разных сторон, наглого конюха, заучившего наизусть конспект профессорских лекций от нерадивого студента. Он, скорее всего будет из года в год, слово в слово повторять одно и то же, неспособный ответить ни на один вопрос, выходящий за рамки курса, а вести себя при этом будет нагло и надменно. Вот такими были советские чиновники. Они требовали цифры. Догнать и перегнать, выполнить и перевыполнить, отобрать и поделить, укрупнить и оптимизировать. А когда это дело было сделано, начали и воровать. От того, что делали патриархи российского виноделия не осталось и следа, лишь постоянное приписывание их великих имен к пойлу, производимому теперь на основанных когда-то ими виноградниках. Безусловно и в советский период были люди, искренне влюбленные в лозу и вино, но госплан диктовал свои условия. “Народонаселение нуждается в семи миллионах бутылок полусладкого шампанского” или “Произвести коллекционное вино к юбилейному съезду партии в срок не позднее тридцати календарных дней”. Признаюсь не уверен, что чиновники отдающие такие указы сами понимали все слова в своих же текстах. Ну и конечно же апофеозом этого процесса стал закон о борьбе с пьянством. Благодаря ему остатки былого величия российского виноделия были вырваны с корнем. Повезло лишь очень немногим. После распада союза земля была отделена от завода, чиновники постоянно менялись, законы переписывались, имущество воровалось, продавалось, в общем была сплошная неразбериха и хаос, в котором заводам приходилось выживать, встраиваясь в новую систему рыночных отношений, конкурируя с зарубежными винами, стабильно улучшавшимися все эти последние сто лет. А самый простой способ крепко стоять на ногах — это продавать много дешевого продукта.
- И все-таки я не понимаю, почему вы не можете делать свое вино?
- Потому что я наемный работник. Я работаю на владельцев земли, какими бы они ни были, они в свою очередь заключили контракт с крупной торговой сетью на определенный объем вина, а те сформировали этот запрос исходя из статистики продаж. Ну вот никак не покупают у них вино дороже восьмисот рублей, при прочих равных берут крымское, и больше половины предпочитают полусладкое. Думаю, с такими сухими выжимками даже нет смысла интересоваться какой именно сорт культивировать. Вот и получается, что мы с покупателями на противоположных концах цепи, и моя задача удовлетворить в необходимом объеме вот такой непритязательный, но в то же время четко сформулированный вопрос. Я делаю миллион литров крымского красного полусладкого, и мне плевать, как его обзовут маркетологи. А для себя я отбираю на сортировочном столе пару центнеров самого лучшего винограда, делаю свое вино. Вот почему вас каждый день отправляют на разные делянки. Это вы собираете просто виноград, а я знаю, что сегодня приедет Мерло, завтра Саперави, послезавтра Бастардо. Поэтому я каждый день присутствую на приемке. Не для того вина, что мы продаем, а для своего вина, и вот у него уже есть имя. Это Аслан Дели. Так местные называли Льва Голицына. Сумасшедший лев. Это мой способ отдать дань памяти этому великому человеку.
- А почему вы не можете уйти на другую винодельню?
- Я уже не молод, а вино требует очень много времени. Невозможно в полной мере передать вину все, что ты хочешь в него вложить, если не организовать виноградник под себя. Это занимает не годы, а десятилетия. Подбор лоз, изменение подвязки, создание собственной экосистемы на винограднике. Это кропотливая ежегодная работа. Я пришел сюда в тысяча девятьсот шестидесятом, в следующем году из первого урожая, который я собрал мы создали вино в честь полета Гагарина, но партии не понравилось наше самовольство и всю партию отправили на другой завод, чтобы смешать с чужими винами и выпустить побольше ширпотреба. Потом пошли распоряжения о наращивании объемов, перевыполнении планов, расширении ассортимента выпускаемой продукции и никого не волновало, каким образом мы это сделаем. Мы даже разливали одно и то же вино в бутылки с разными этикетками. Параллельно под видом обновления лоз мы втихаря экспериментировали с новыми сортами, составляли новые купажи, но это никому было не нужно. За двадцать пять лет я вырос до помощника главного винодела, когда грянул злополучный восемьдесят пятый, спустя два года умер мой наставник и его место занял я. Для меня была невыносимой мысль оставить то, чему я посвятил больше половины жизни и вместе с остальными сотрудниками мы выживали, пытались всеми правдами и неправдами сохранить лозы. Под предлогом изысканий на тему получения более дешевого спирта для авиационного топлива мы делали вино, а потом пришли девяностые. Все здесь искренне верили в то, что с уходом коммунистов весь этот маразм закончится. И в целом так и было, но после мимолетного глотка свободы наступил кромешный ад. Как я уже говорил, из образцового предприятия мы превратились в то, что вы видите сейчас, но даже это не заставило меня уйти. На крупных предприятиях работали свои виноделы, а на тех куда меня звали, было еще хуже. Да и мне на тот момент было уже за семьдесят. Ну а сейчас, когда я наконец привел здесь все хоть в какой-то порядок, уже и не осталось сил и времени на второй подобный подвиг. Самые старые лозы, дающие лучший виноград, это мои ровесники, посаженные еще моим наставником, а я в свою очередь передам весь свой опыт своему ученику. Это конечно слабо похоже на европейские династии, но все же лучше, чем ничего. Здесь в Крыму лоза растет более двадцати шести веков, но ей нет покоя. Одни народы и страны приходят на смену другим, виноградники выкорчевываются и высаживаются вновь, и поэтому знания и традиции этой земли не имеют возможности течь сквозь века от мастера к подмастерью. Мои дети не пошли по моим стопам, но оставить эту землю без преемника, было бы самым большим преступлением.