Недавно я наткнулся на статью о «Фаусте» Гёте, в которой приводятся размышления о фундаментальных проблемах, затронутых в произведении и в самом образе Фауста – человека, стремившегося познать и преобразить мир. Одной из таких проблем является построение «государства всеобщего благополучия». Здесь это скорее нечто вроде моровской Утопии, а не тот синоним социального государства, что часто понимают под этими словами на практике. Аллегорично у Гёте проводится мысль о том, что попытка построения такого общества, где все были бы довольны (не сиюминутно, а в принципе), обречена на поражение. Сперва герою не удается построить рай на всей Земле: он не справляется с управлением таким масштабным проектом. Тогда он пробует реализовать свои планы хотя бы на некоторой малой территории. Но и тут не все гладко, и снова задумка терпит крах.
Мне хотелось бы заострить внимание на некоторых образах, которые выбрал Гёте для олицетворения тщетности попытки создания Утопии. Сперва Фаусту необходимы материальные средства для свершения добрых дел в мировых масштабах, и они добываются Мефистофелем.
Лишь был бы наш карман набит.
Кто спросит, как наш груз добыт?
Разбой, торговля и война -
Не все ль равно? Их цель одна!
Мефистофель. Часть 2. Дворец, роскошный сад (пер. Холодковского)
Взглянем на это с абстрактной точки зрения, ведь не имеет смысла спорить с тем, что, если бы финансовой частью предприятия занимался не чёрт, средства могли бы быть добыты как-то иначе. Показательным является сам факт того, что ради высокоморальной цели Фауст вынужден идти на сделку с дьяволом – никто другой сделок не предлагает, а самостоятельно человек не в состоянии сворачивать горы и менять окружающий мир кардинальным образом. Стоит подчеркнуть, что речь идет о свершениях отдельно взятого человека, ограниченного физически и интеллектуально. Группе людей различные амбициозные проекты часто оказываются под силу. Но в образе Фауста как индивида, в его поступках может заключаться некий теологически-консервативный подтекст: мир уже продуман таким образом, что в нем максимизируется благополучие, и любое отступление от «естественного» порядка, чего бы это ни касалось, – это своего рода «сделка с дьяволом», от которой в долгосрочной перспективе проигрывают все. Здесь есть, над чем порассуждать (например, что считать естественным и что считать благополучием), но перейдем ко второму образу. Он касается тех людей, что воплощают планы Фауста:
Бедной братии батрацкой
Сколько погубил канал!
Злой он, твой строитель адский,
И какую силу взял!
Бавкида. Часть 2. Сад (пер. Пастернака)
Дорога в светлое будущее оказывается очень тяжелой. Сам путь настолько невыносим, что хочется остановиться и задаться вопросом: а стоит ли оно того вообще? Какому-нибудь храбрецу соблазнительно сказать подобно Муцию Сцеволе, целеустремленному римском юноше, готовому на все ради блага Рима: «Смотри, как дешева жизнь для тех, кто имеет пред очами бессмертную славу!» Иными словами, если Утопия заведомо лучше во всяком отношении всего того, что было в истории, разве она не стоит жертв? Вот только есть ли какие-либо гарантии, что избранный путь ведет непременно к счастью? Недаром существует крылатое выражение: «Благими намерениями вымощена дорога в ад». Небеса же полны благих дел. Оправдывает ли цель избранные средства? Кто прав: Макиавелли или Достоевский?
И наконец третий образ. Он в какой-то мере продолжает предыдущий, но выражает основную идею невозможности реализации проекта всеобщего счастья, персонифицируя ее. Фауст почти устроил лучшим образом, как ему кажется, свои земли, но его планам мешают два жителя выделенного участка:
Мне стариков бы первым делом
Убрать: мне нужно место их;
Мне портит власть над миром целым
Одна та кучка лип чужих!
Фауст. Часть 2. Дворец, роскошный сад (пер. Холодковского)
В этих строках емко выражена фундаментальная проблема всех крупных социумов – идеологическое противостояние между государством, как олицетворением блага большинства, и индивидом, как сущностью блага частного, о чем рассуждали еще во времена Платона и Аристотеля. Фаусту не удается примирить эти два лагеря. У Гёте это выражается сносом домиков двух стариков.
Мне хотелось бы привести более глубокий пример такого противостояния, связанный с историей Рима. Во времена краха республики в период вражды цезарианцев и помпеянцев имело место множество хитросплетенных мотивов, но целеполагающими были два взгляда на будущее: взгляд Цезаря, который в глубине души разделял, должно быть, и сам Помпей, и взгляд Катона – непримиримого сторонника республики. Рим не мог не быть империей, республика изжила себя, и в создавшихся исторических условиях Цезарю следовало либо присоединиться к лагерю обреченных республиканцев и наблюдать, как кто-нибудь недостойный возглавит страну, либо возглавить ее самому, попытавшись вернуть ей консолидирующее римский народ достоинство. Трудно, разумеется, говорить, чего желал человек, даже если ты с ним знаком, а об историческом лице такое говорить еще труднее. Тем не менее, мы можем с определенным правом полагать, что Цезарь желал власти прежде всего для того, чтобы пользоваться ею на благо государства. Но Катон, а вместе с ним и некоторые противники Цезаря, не разделяли того взгляда на судьбу Рима, при котором для сохранения целостности страны необходимо передать власть одному лицу, возвратив, по сути, монархию. А ведь почти пять столетий римляне помнили заветы предков о том, насколько губительна власть царя. Но времена меняются. Цезарю важно было идеологически одолеть соперников, он не стремился расправиться с ними грубыми методами. Говорят, он заплакал, увидев голову Помпея, поднесенную ему в Египте местными льстецами – голову врага, которого он уважал. Но Катон так и не признал в планах Цезаря блага для отечества. В конце концов, узнав о поражении республиканских войск в битве при Тапсе (46 г. до н.э.), Катон бросился на меч. Этим он сделал невозможным потаенный замысел Цезаря о построении обновленного государства, где народ сплочен и счастлив. Как пишет об этом Моммзен: «Своим самоубийством этот высокочестный человек разбил в прах иллюзию всеобщего примирения». Так или иначе придется перешагивать через чьи-то желания.
Так было и есть, и достаточно оснований полагать, что так будет. Отойдя от примеров, добавим, что вообще мир, в котором все были бы едины во мнении, кажется скорее античеловечным, чем наоборот. По Ницше, «вся жизнь есть спор о вкусах и привкусах». Однако все-таки нельзя однозначно утверждать, что это невозможно в теории: сделать так, чтобы социум не расходился в основополагающих взглядах по важнейшим вопросам. Даже если этого никогда не случится на практике. Неизбежно будут появляться те, кто будет стремиться к этому, т.е. люди будут желать создать лучшую модель общества, чем есть в данный момент. При таком взгляде произведение Гёте может служить выражением пессимистического прогноза для всех общественных «перемен к лучшему» и предостережением новым Фаустам, которые вновь и вновь будут заключать договор с Мефистофелем ради общего блага.
Впрочем, те, от кого зависят судьбы мира, таких книг не читают :)
---
Kruzenshtern Shpentendelmauzer
январь 2025
Понравилась статья? Вы можете поддержать автора:
💳 Карта Сбер:
2202 2011 9577 6436
💳 DonationAlerts:
https://www.donationalerts.com/r/shpentendelmauzer
💳 Кошелек ЮMoney: 4100118197743285
https://yoomoney.ru/to/4100118197743285
Подписывайтесь в других соцсетях:
➤ YouTube: https://www.youtube.com/@shpentendelmauzer
➤ Telegram: https://t.me/shpentendelmauzer
➤ VK: https://vk.com/anthologie_der_gedanken
➤ RuTube: https://rutube.ru/channel/50275865/