Из романа «Лесная сказка»
Мир стал белым, чисто-белым, непроницаемым. И по-настоящему холодным. Лес исчез. Сплошные летящие хлопья залепили стекло.
– Весь декабрь была еврозима, а в январе, похоже, будет русская, – заявил довольный Шницер. – Главное – санки проедут.
Оставалось только пообещать, что они отправятся на поиски коряг, как только стихнет снегопад. Но с неба всё сыпалось, и Лиза засомневалась:
– А успеем? Через час стемнеет.
Филипп взмолился:
– Давай хоть просто поглядим еще разок! Я сам назад не найду дорогу. Когда одни елки кругом, я ничего не понимаю. – И прибавил с веселым прищуром: – А если ты Данилку позовешь – он ни в какой город не поедет. – Заметив, что Лизе это не понравилось, начал заступаться за ученика: – Вижу, ты его чудаком считаешь! Так всё сложнее. Прежде всего, никакой он не весельчак, а молчун, закрытый – ни окошка, ни щелочки. И еще воспитание это... британская сдержанность... черте что – ну, ты понимаешь. А тут – я подумал – может, это он перед тобой…
– Филипп, – прервала его Лиза. Они уже пробирались по лесу – снег был легкий, не слежавшийся, но глубокий, и идти, увязая в нем, без тропы, становилось всё труднее. – Ну, что тут странного, если человек решился стать самим собой или, наоборот, поиграть в кого-то другого. То, что ты о Даниле заботишься, и правильно, и трогательно. А вот обо мне – не надо. Не сватай мне никого. И дальше идти не стоит, там яма. И под снегом никаких коряг не разобрать. Вернемся сюда летом.
– Понял, не буду, – вставил Филипп ответ на первую часть ее речи, а после второй взвился: – Как летом?! Еще вчера мы тут прекрасно проходили. Какая еще яма! – И, шагнув вперед, свалился. Забарахтался в снегу, приговаривая: – Лиза! Ну, что ты смеешься над чужим несчастьем!
– Да как тут не смеяться? Давай руку.
– Какая рука, я только тебя утяну...
Лиза представила в яме физиономии всех своих знакомых – и все по-разному, но надувались от неловкости. Один Шницер не пытался изобразить непринужденность, а выбрался и сказал:
– Подумаешь, яма, – так, что оба захохотали. – Эх, а ведь мы далеко забрались. Тепло ли тебе, девица? Пойдем, и правда, назад. Я понял, что теперь всё, до лета.
Снова повалил снег, летящие хлопья перечеркивали наискосок лес и небо, и даже Лиза с трудом разбирала дорогу, всё больше ощущая себя внутри огромного стеклянного шара, который прямо на глазах встряхивает невидимая рука. И так хотелось сказать «спасибо» этой большой руке, меняющей для них декорации, одни других красивее, и так хорошо было внезапно ощутить себя крохотной, почти неразличимой сверху фигуркой, а мир вокруг – не клубком проблем, а всего лишь сказкой в шаре, стоящем на полке у кого-то, кто больше, чем мы.
– Вот когда поймешь, что такое вечность и бесконечность, – прокричал Филипп Лизе на ухо, раздвигая перед ней нависшие ветки. – А вовсе не та ерунда, которую мы тут из своих ничтожных льдинок складываем!
– Зато, когда сложим, Снежная Королева подарит нам весь свет и пару новых коньков в придачу, – подхватила Лиза, радуясь тому, что они одинаково увидели эту метель. – А вечность и бесконечность сейчас закончатся: смотри, мы уже выходим к аллеям. И снегопад утихает...
Потемневшее небо на глазах прояснялось, даже звезды появились, но хлопья и перья продолжали лететь – словно это звезды, падая, превращались в снежинки – или до Земли долетал снег с далеких звезд.
– Как быстро стемнело. – Лиза шла с запрокинутым лицом. – У тебя голова не кружится, когда так смотришь в темноту? Знаешь, что это не настоящая ночь, потому что еще день, и начинает казаться, что и ты не настоящий, и не на земле стоишь, а летишь, как снег, и смотришь на эту темноту по ту сторону ночи – из ниоткуда... – И сама себя оборвала. Очень уместные разглагольствования. А она ведь до сих пор не нашла для Филиппа никаких слов – утешения или сочувствия – это кажется таким страшным и вместе с тем жалким. И получается, будто она ничего не знает, хотя понятно, что не может не знать.
– Лиза, – остановился теперь уже Филипп. – Ты только ничего не говори. Я о Юрике. Ну, что теперь можно сказать? Меня на Новый год все друзья к себе приглашали, чтобы я один не оставался, но к чему это? Портить людям праздник? Чтобы они ощущали, что их пир – во время чужой чумы? И надо постоянно думать о своих словах, и не слишком уж веселиться, и не забывать соболезновать? Я и решил забраться куда подальше, чтоб в одиночку... А тут вы все – родные – я и подумать не мог... и, кажется, ничего не испортил. Странно, но такого Нового года и не вспомню хорошего... С вами легко, вы всё понимаете. И ты, я же вижу, не осуждаешь меня ни за коряги, ни за Данилу.
Лиза хотела ответить, но Филипп заговорил быстрее:
– А Юрик – я, если начинаю думать, за что ему это, и зачем так бессмысленно, то правда оказываюсь по ту сторону ночи – и ничего не понимаю, кроме того, что могу там так и остаться, и никогда уже ничего не понять. Я сам вместе с ним умираю – каждый раз, когда о нем думаю. И знаю, что так и должно быть – потому что ни черта о нем раньше не думал, кроме банальных бытовых забот и того, чтоб он жить не мешал. Потому что его детские дела меня ну нисколько не интересовали. И сейчас было бы то же самое – я ведь всё такой же! И ему ни я, ни мое ремесло не были интересны – я палец о палец для этого не ударил – и сейчас бы не ударил! Понимаешь? Пролети та пуля мимо – я точно так же возился бы не с Юриком, а с чужим мальчишкой, которому интересно и который сам меня нашел. И самое ужасное – не то, что Юрика нет, а что я всё такой же. Что даже смерть детей в нас ничего не меняет. Мне себя-то обманывать незачем.
Он шагал стремительно и остановился, понурив голову, только на крыльце. На котором оба стояли несколько дней назад, выясняя, не родные ли они.
– А мне бы не хотелось, чтобы мои родители менялись, – проговорила Лиза, берясь за ручку двери. – Мне бы хотелось, чтобы они оставались точно такими же, как я привыкла. Со всеми их бзиками. Пусть бегают на работу по разным сторонам улицы. Пускай сидят у разных телевизоров. Пусть спорят на даче, где что сажать. Пусть даже ругаются так же, как двадцать лет подряд. Это мои родители, и зачем мне какие-то другие, идеальные.
Филипп не отвечал.
Так вот оно как бывает для тех, кто остался. А Том Сойер наслаждался, глядя на свои похороны. И ведь каждый хоть раз вообразил такую картину! В чем же тут удовольствие? В том, что все сразу потащат груз придуманной вины? Мама с папой – что вместо нормального здорового ребенка слепили Снегурочку, которая взяла и растаяла? И всё это возведется в немыслимую степень, как у Филиппа, и будет отравлять им жизнь?
Раньше ее болезнь противоестественным образом скрепляла семейный корабль, который кренился то в одну, то в другую сторону, и даже совсем маленькая Лиза ощущала – ее болезнь им нужна, она мобилизует и сплачивает, как общее бедствие, иначе всё давно бы развалилось. Но сейчас она им совершенно не нужна, если забирает от них Лизу – а их никак нельзя оставлять! – им нужно что-то другое... может быть, сама Лиза?