Наталья стояла у двери дочкиной комнаты, прислушиваясь к приглушённому голосу. Снова телефонный разговор за закрытой дверью. Снова шёпот и всхлипывания.
— Я больше не могу так жить, — доносился голос Киры. — Она... она просто уничтожает меня. Контролирует каждый шаг!
Наталья почувствовала, как к горлу подступает ком. «Она» — это про неё? Про мать, которая отдала дочери всю себя, всю свою жизнь?
— Кира! — Наталья распахнула дверь. — Мы можем поговорить?
Дочь вздрогнула, торопливо нажала отбой.
— Мам, ты подслушивала?! — её глаза, покрасневшие от слёз, вспыхнули гневом.
— Я случайно услышала... Кира, что происходит? Почему ты...
— Господи, ну почему ты такая?! — Кира вскочила с кровати. — Почему нельзя просто оставить меня в покое?! Ты не подруга мне, ты... ты просто моя тюрьма!
Хлопнула дверь. Наталья осталась одна, оглушённая этими словами. «Тюрьма». Неужели её забота, её любовь — это клетка? Она совсем не хотела быть материю, которая держит своего ребёнка на привязи, как маленькую собачонку. Она знала, что это такое по своему детству и подростковости. При матери нельзя было даже тяжело вздохнуть, не то что, голос повысить… Она же не такая.
На следующий день она позвонила классной руководительнице, пытаясь узнать, изменилась ли Кира в школе.
— Марина Сергеевна, здравствуйте! Как Кира в школе?
Пауза в трубке затянулась.
— Наталья Андреевна... Кира пропустила уже четыре дня. Разве вы не знали? Я думала вы в курсе. Кира написала сообщение, что болеет.
«Четыре дня». А она и не заметила. Думала, дочь уходит рано в школу... Возвращается поздно с дополнительных...
Вечером, разбирая бельё, Наталья заметила, что из шкафа исчезли любимые джинсы Киры, две футболки, толстовка. На столе в комнате дочери лежала записка, выведенная знакомым почерком: «Не ищи меня».
— Алло, Лен? — Наталья звонила сестре, с трудом сдерживая панику. — Кира ушла. Совсем ушла!
— Натусь, — голос сестры звучал спокойно, — дай ребёнку пространство. Она вернётся. У подруги, наверное, заночевала.
— Какое пространство?! Ей шестнадцать!
— Вот именно. Помнишь себя в этом возрасте?
Наталья помнила. Помнила, как сама убегала из дома. Как мечтала изменить мир. Как верила в чудеса... и, как ей постоянно обрывали дома крылья и в буквальном смысле выбивали мечты и фантазии о свободной жизни в прекрасном мире любви и понимания.
Кира вернулась через два дня. Как ни в чём не бывало. Прошла мимо матери на кухню, достала йогурт из холодильника.
— Где ты была? — тихо спросила Наталья.
— Не важно.
— Ты понимаешь, что я не спала всё это время! Я обзвонила всех и вся в этом городе. Успокоилась, только когда сказали, что видели тебя совсем недавно в компании с какой-то бабушкой. Где ты была?
Но в ответ лишь хлопок двери…
Ночью, когда дочь уснула, Наталья взяла её телефон. «Нехорошо. Некрасиво. Нельзя». Но страх был сильнее. В галерее — десятки фотографий: Кира с седой женщиной в маленькой квартирке. Улыбаются. Обнимаются. На ногах у дочери — новенькие кроссовки. Дорогие. «Откуда?».
— ЧТО ЭТО ТАКОЕ?! — Наталья ворвалась в комнату дочери утром, размахивая телефоном.
Кира побледнела:
— Ты копалась в моём телефоне?
— А ты врала мне! Прогуливала школу! Откуда деньги на кроссовки?!
— Боже, как же ты достала! — Кира вскочила. — Тебе обязательно всё контролировать?! В твоём мире есть кто-то, кроме МЕНЯ?! Может собой наконец-то займёшься?
— Что ты несёшь?
— Правду! Ты ничего не знаешь обо мне, но постоянно пытаешься контролировать! Тебе некогда даже поговорить со мной, но ты роешься в моём телефоне, — в глазах дочери блестели слёзы. — Ты знаешь, кто эта женщина? Это Анна Петровна, наша бывшая учительница музыки. У неё был пожар, она потеряла всё! А ты... ты хоть раз поинтересовалась, почему я прихожу поздно? Нет! Тебе важно только, чтобы я была правильной! Такой, удобной для тебя. Ты думаешь только плохое обо мне…
— При чём здесь... Ты же не говорила сама… Ну, да… Я тоже не спрашивала…
— Я работала официанткой, — тихо сказала Кира. — Чтобы помочь ей купить новую одежду. Потому что она... она верит в меня! А ты... Ты веришь в меня, мам? Когда ты в последний раз кому-то помогала? Когда что-то чувствовала?! Ты боишься, что я стану плохой! Скажи, ты больше боишься за меня? Или ты боишься за себя? Боишься оказаться матерью, которая плохо воспитала свою дочь?
Наталья смотрела на дочь и не узнавала её. Нет, узнавала... Себя. Себя в шестнадцать.
Она обняла Киру, и они обе разрыдались. Потом успокоились и завалились на диван, чтобы обниматься, как раньше. Так и уснули рядом.
На следующий день они вместе пошли к Анне Петровне. Наталья несла тяжёлые пакеты с продуктами, а в голове крутились вчерашние слова дочери.
— Ах, Наташенька! — улыбнулась пожилая учительница. — Как же ты изменилась... А помнишь, как сама приходила ко мне? Играла на пианино, мечтала стать учителем музыки...
Наталья застыла. Она почти забыла об этом.
— Анна Петровна, а расскажите! — оживилась Кира. — Какой мама была в моём возрасте?
— О, твоя мама была очень похожа на тебя, — женщина погладила Киру по руке. — Такая же добрая, отзывчивая. Всегда хотела помогать людям. А потом... потом жизнь заставила быть «практичной». Так надо, когда становишься взрослым.
Вечером, когда они возвращались домой, Кира вдруг взяла мать за руку:
— Мам, а ты правда хотела быть учителем музыки?
— Правда, — Наталья сжала ладонь дочери. — Знаешь... может, ещё не поздно?
— Для чего?
— Для того, чтобы быть собой. Настоящей.
Иногда наши дети учат нас большему, чем мы можем научить их. Они напоминают нам о тех, кем мы были. О тех, кем мы можем стать. Нужно только набраться смелости и... довериться.
В тот вечер Наталья достала с антресолей старые нотные тетради. А Кира села рядом:
— Сыграешь?
И музыка, которая столько лет молчала, вдруг зазвучала снова. Учительницей музыки стать уже не хотелось, но жить в гармонии с собой было огромное желание.