Всем привет, друзья!
В личном деле Кригера записано: первая командировка в Действующую Красную Армию — 28 июня 1941 г., последняя, тридцать пятая, — 9 августа 1945 г.
Старейшина нашего газетного цеха, он печатался на страницах «Известий» ни много ни мало 50 лет. Специальным корреспондентом газеты майор Кригер был и на войне, как другие известинцы, которых он называет в дневниковых записях: Павел Трошкин, Пётр Белявский, Леонид Кудреватых.
О трагических и победных битвах, которым Кригер был свидетелем и хроникёром, написаны тысячи книг, и в этом смысле открытий в старых репортёрских блокнотах нет. Найдёт там читатель другое — сохранённый дух времени.
Быстрые, короткие заметки —- иногда в два-три слова, но таких прицельно точных, ничем не скорректированных, нестесненных... Сиюминутное чувство и самые первые впечатления — то, что бросилось в глаза, пронзило сердце. Все предстаёт не прошедшим, а явью. Её нельзя пережить — она живёт.
Писатель Вадим Кожевников вспоминал: Кригер не пользовался помощью ни штабных работников, ни политотделов, он шёл в роты, туда, где людей отделяло от жизни и смерти кратчайшее временное пространство. Потому и сам Кригер имел право ответить иностранному журналисту, спросившему, что дали ему годы на войне: «Я понял, что такое человек, и сам, в большей мере, чем прежде, стал им».
1941-й
2 июля 1941 г. На Западный фронт! К 2—3 ночи с помощью коменданта с группой командиров раздобыли теплушку. Среди них — командир соединения, принявшего на себя удар 22 июня. Ранен, кисть раздроблена, возвращается на фронт. Его части были в лагере, когда пограничники сообщили: «Ползут, режут проволоку!». Сам он шёл в атаку со строительным батальоном.
В Можайске нас, как иголку в стоге сена, разыскал среди эшелонов известинский шофёр Павел Боровков.
У мостов молодёжь и старики с винтовками. В одном месте дежурят у телеграфных столбов. У каждого — старик и «подпасок». Старик заметит диверсанта, останется следить, а паренёк кустами — за подмогой.
Через Кричев — к Могилёву.
В лесу — редакция фронтовой газеты. Крапива, Линьков. Где семьи — не знают. Минск жгли и бомбили нещадно.
Здесь же встретились с Симоновым. Двинулись к Смоленску, обходной дорогой. В пути — самолёты, низко. Мы с машин — в поле. А старуха посмотрела жалостливо и сказала:
— Вы не бойтесь! Это ж — наши, родимые мои, яковлевские!
Смоленск пуст, тёмен, глазницы обгоревших домов. И в этой каменной пустыне одинокий голос радиодиктора. На выжженном доме, на углу — идущие часы.
12 июля. Погостив в полку Кипиани, вернулись в Могилёв. Штаба уже не нашли, отправились на поиски в Оршу. Недалеко от Августова встретили полковника: через Днепр прорвалась группа немцев. 400 мотоциклистов, 50 танков, артиллерия. В трёх километрах отсюда. Мы невинно следовали на них.
Вчера, прорываясь к Августову, рота напёрла на немцев, и вдруг смутилась — немцы выбросили белый флаг, подняли руки. Бойцы опустили оружие, пошли навстречу и были встречены жестоким огнём. Большие потери, атака сорвана.
Прошли в штаб дивизии. Августовский эпизод набухал, разрастался, речь шла уже не об отдельной прорвавшейся группе. Фашисты произвели несколько артиллерийских налётов на рощу. Люди по щелям. Такая же картина в штабе корпуса. Здесь узнали, что соседние дивизии деморализованы авиацией.
14 июля. Четвёртый день на Днепре. 172-я дивизия держит оборону вокруг Могилёва по западному берегу Днепра. В ожесточённых боях не только сдерживает, но бьёт немцев. Здесь Трошкин снимает отличный кадр: 33 разбитых танков.
К вечеру выехали на Чаусы, Кричев. Нас остановила группа возбуждённых командиров. Один без фуражки, с пистолетом в руке. В соседнем селе — фашистские танки! Два наших грузовика подбиты, шофёр убит. Симонов, Белявский, Трошкин с винтовками и гранатами остаются здесь. Командир без фуражки:
— Репортёры, вперёд!
В дивизии выслушали равнодушно: частный эпизод, хоть и в тылу. Пробирайтесь! Вернулись за Симоновым. Ночь. Одинокая, непонятная.
15 июля. Ужасный день. Утром после путаных указаний о маршруте на Чаусы выехали просёлками. Часа через три забыли о Боровкове, а он, разговаривая, сбился с дороги. Это нас выручило: потеряли 20 минут и разминулись с немецкими танками.
В поле встретили старуху. Она сказала, как выбраться, и прибавила: «Тут на мотоциклетках ехали, таких раньше не видела». Во ржи, в самом деле, видны были примятые узкие проходы. Откуда немцы в таком тылу? Далеко позади стояла на Днепре 172-я дивизия. Был великолепный летний день, мы пожирали пыль километрами. И мы забыли о мотоциклистах. Симонов читал вслух стихи Киплинга и свои, напоминающие Киплинга. Потом мы увидели впереди, за деревьями, пыль. «Это ветер», — сказал Трошкин. Но кто-то сказал: «Танки».
Мы давно не видели наших танков, мы забыли об их существовании. Речь могла идти только о чужих. Было видно, как из деревни бегут в поле женщины...
Из леса вышли трое мальчиков, лет пятнадцати, с винтовками. Один был в рубахе, с оборванным рукавом. Спина — красная от крови. Мальчики лежали в кювете на краю деревни, они хотели чем-то навредить танкам — бутылками с бензином или ещё чем-нибудь. Их обстреляли равнодушно и наспех. Они испуганы, но не плачут.
У Симонова была карта. Мы решили ехать по прежней дороге на Чаусы и попасть туда раньше, чем немцы, чтобы перебраться через реку. Увидели маленький город с аккуратными крышами среди деревьев. Справа полукругом стояли немецкие танки. Они стреляли по городу.
Через двадцать минут мы были в роще, где расположился штаб 13-й. Здесь было много машин и много людей, и все козыряли друг другу, и были заняты чем-то важным, штабным, и всё это не имело никакого отношения к Чаусам и немецким танкам. Командующий армией узнал о них только от Симонова.
Ещё через полчаса всё в роще завыло, мины рвались под носом... Потом была ночь, густо набитая обозами, пылью, криками отставших, путаницей колонн, смешавшихся в один поток, машинами и лошадьми, кухнями и автобусами, в этой каше нам понравилась одна энергичная баба. В полней мгле она продавала армии молоко, по пять рублей за кружку, не меньше. И когда крынка опустела, прикрикнула на тех, кто расплачивался: «Ну, живей, живей! Мне тоже пора сматываться».
Мы ехали без остановки 36 часов, к Смоленску. Но за 50 километров до города нас остановили: дорога минирована.
Ехать следует через Рославль на Вязьму. На Вязьму?! Кто знает, почему всё происходит так, как происходит здесь?
25 июля. «Немецкая авиация не выдерживает ударов русского штыка»...
Мы были в 107-й дивизии у артиллеристов полковника Бармотина. Над нами прошли «юнкерсы» в сторону Дорогобужа. Какие-то дураки стреляли из винтовок, их матерно ругали. Но стреляли и зенитки. Против обыкновения сбили 1—2 самолёта.
Подъехали к горящему Дорогобужу ночью. Не было ни суеты, ни криков, слышен только треск горящего дерева. Увидели возле уцелевшей избы высокого человека с бинтом на голове. Белявский закричал:
— Генерал, вот где встретились!
Петька встретил генерал-майора Никитина впервые под Смоленском, куда тот прибыл за назначением, но всё трещало по швам, остатки частей шли по лесам без оружия, и Будённый поручил генералу их собирать. Генерал был один, но это был толковый, быстрый генерал, и через пару дней у него был лагерь, о котором знал весь фронт, и всюду поспевающие помощники, и повара, и врачи, и налаженный военный быт для людей, совершенно очумевших от всего, что с ними произошло. Генерал стал отсылать в распоряжение фронта сбитые из этих людей части.
Мы ночевали у него в избе, где был сахар, булки, колбаса и «История дворянского сословия в России» — книга, которую генерал вырыл в шкафу и читал на краю горящего Дорогобужа.
Он нашёл себе новую работу: дороги фронта. Растаскивать пробки, ставить регулировщиков, брать за жабры шофёров, настолько же бестолковых, насколько смелых, вернее, беспечных, — по их милости сотни дорог завалены разбитыми машинами.
Всё началось со знаменитой соловьевской переправы, куда после падения Смоленска сбились полки, дивизии, армии, и, давя друг друга, пытались все сразу пройти через узкую переправу под непрестанной бомбёжкой пикирующих «Юнкерсов». Тут он расталкивал уже армии.
После чая он показал нам толстую палку:
— Я — добрый человек, никогда в жизни никого не ударил, но тут я стал бить по головам, и люди приходили в себя.
...Почему-то в сгоревших от бомбёжки домах более всего заметны скрюченные железные кровати. Не хочется верить, что на них ещё вчера спали живые мужчины и женщины, кашляющие старики, дети. Теперь они ушли, а иные сгорели. Но за несуществующим городом мы увидели на дороге женщин, они возвращались к своему пеплу, несли подушки, тазы и лопаты — рыть ямы и жить в них. Они были спокойны и деловиты, как будто всю жизнь готовились к этой войне. Плачущих я не видел. Горе свалилось сразу на всех, оно стало бытом, и места для слёз человека не оказалось.
Июль — октябрь. Ничего не помню, ко всему привыкли, ничего не записывал. Вспоминаю клочки, всякий мусор. Главного не ухватишь. Мы ещё не поняли, какая беда свалилась на нас.
Брали Ельню, раздули её непомерно...
2—15 октября. Немцы начали наступление. Мы были в Мархоткино, в двадцати километрах от недавно взятой Ельни. Ночью я читал вслух Хемингуэя редактору армейской газеты Ильину и милой девушке Жене, которая нравилась Трошкину. В ту ночь мы видели её в последний раз.
Под Ельней немцев здорово держали, и левее всех привела в восхищение вновь прибывшая дивизия ополчения, не обстрелянная, со старичками, погнавшая немцев назад километров на пять. Но ещё левее дела были неважные.
Нам нужна была для редакции бодрая реляция, и мы отправились к начальнику штаба генерал-майору Кондратьеву. Выжали из него несколько нужных фактов, составили короткую реляцию и снова ждали его. Он пришёл тёмный, взвинченный и, взглянув на реляцию, усмехнулся:
— Положение очень серьёзное. Давать эту телеграмму не рекомендую. На участке тридцать третьей немцы прорвались, идут по дороге колоннами и достигли Спас-Деменска.
Мы поняли, что нужного редакции материала здесь не получим, и отправились в 16-ю, к Рокоссовскому.
1942-й
17 сентября. 42 г. Танки. Быки. Верблюды. И ветер, и пыль. Жёлтые ящерицы. Жёлтые итальянские танки цвета ливийской пустыни. Итальянцы жизнерадостно сдаются в плен, работают в прифронтовых колхозах. У станции Котлубань всё кипит во взрывах. Со стороны Сталинграда — медленное густое облако, горит нефть.
Синяя ночью степь — для койотов. Днём — для предсмертных скитаний Иуды. Утром — бесцветная в косых лучах солнца.
В степи — люди, автомобили, кони, обозы. В склонах холмов — чёрные дыры, и там, как жуки, — автомобили. Командные пункты — в холмах. Здесь сама земля начинена войной. В её недрах — свет, карты, бессонные ночи командиров. Рубежей нет, но даже голая земля не хочет сдаваться. Но как стать посреди степи и остановить врага? Врыться в землю.
Запомнить: таран. Два юных лётчика. Немец с разорванным лицом и вытекшим мозгом. Нашего привезли сниматься на фоне сбитой им «рамы». «Рядом с ним сниматься не буду!» И — Марк Колосов, возбуждённо толкующий о повороте сюжета и темы «секрет мужества».
18 сентября. В 5.30 началось наше артиллерийское наступление. Всё ревёт впереди, рычат «катюши». К шести пошла наша авиация. Что принесёт этот день? 7.45 — Варя уже встаёт. Я будто цепями привязан к мыслям о ней.
9.40. Бомбардировщики на разных курсах бомбят наш пятачок. Сидим в немецкой же воронке, смотрим. Рядом бесполезно заливаются два счетверённых пулемёта. Нет бронебойных и зажигательных патронов.
Впереди наши крупные соединения пошли на линию немецких укреплений. К несчастью, сталинградские рабочие, построившие их для обороны города там, строили хорошо. Теперь отсиживаются немцы. Здесь Жуков.
19 сентября. В землянке — адъютанты, посыльные. Балагур-лейтенант — о генерале:
— Как вызовет к себе кого-нибудь, так мы с Гавриленко туда же: прибирать. Скажет, стукнет по столу кулаком, всё дыбом. Мы прибираемся. Так весь день: он стучит, мы прибираем.
20 сентября. По дороге и в Самофаловке трупы бойцов, лошадей. Запах тлена и пороховых газов — застарелый, как беда, с которой свыклись. Вдоль дорог — ровики, щели, земляночки. Степь живёт. Боец трудолюбиво, в поте лица перемывает в жёлтой, солёной воде куски говядины для борща. Не обращает внимания на разрывы.
Трудная война. Немцы впереди и наверху. Летает над нами марсианская «рама». Батарею могут бомбить. Нас поторапливают:
— Немцы с трёх начинают бомбить, они точные.
Сегодня я потерял Варю из виду. Чёрт бы взял эти воскресные дни! Где она? — толку от часов не добьёшься. Идём ночевать в свою дыру. Ночью дальние бомбардировщики — москвичи — 300-ми кораблей давят немецкие позиции. Половина одиннадцатого. Варя — домой!
23 сентября. Вчера добрались до Ольховки. На перепутье обогнали нас Полторацкий и Рузов. Полторацкий рассказал о старом казаке:
— Если говорить за ту войну, то попадались и сознательные немцы, перетягивались на нашу сторону. Вот — Карл Маркс... В окружении с нами был Будённый. В тёмную ночь — на вороном коне, в месячную — на белом, и весь — как лебедь.
29 сентября. Бомбят с 6-ти утра через 3—5 минут.
Центр, административная часть Сталинграда — в руках немцев. Узкую полоску в центре героически держат гвардейцы Родимцева. Сидят на гребне прибрежных холмов и даже врываются в дома — снизу вверх, от воды к городу.
Был ли в истории случай, когда бы штаб армии находился в трёхстах метрах от противника? В узких городских кварталах действуют авиация, артиллерия, танки, миномёты, пехота. Война вошла в город со всем своим багажом.
Люди привыкли. Мины рвутся в Волге, а охотники на лодочках выезжают за битой рыбой. Третьего дня штабные бегали голые под минами на берегу — устроили баню.
История начхоза завода. Не мог пробиться с семьёй к переправе, где люди погибали в огне. Но это был начхоз! Достал со склада четыре автомобильных камеры, сшил их досками, погрузил семью и поплыл по Волге.
Один дом не могли взять взводом. Моряк попросился: «Дайте я сам!». Пошёл с гранатами и занял дом. Это — в 284-й дивизии, пополнение из тихоокеанцев.
Четыре человека с бронебойными ружьями сели за кашу. Танки. Отбили атаку, подбили 15 танков двумя ружьями. Шахтёр Болото сокрушается, что жинка из Тамбова не может посмотреть на его героические подвиги.
За день — 900—1000 самолетовылетов. На берегу стоит боец, безмятежно бьёт в колокол при близком пикировании. Как на вокзале. Звук рвущейся шрапнели — какой-то мокрый, и сноп его мечется над рекой, плёсом, кустарником, будто шрапнели тесно, будто она в истерике. А колокол звонит.
Высота 102,0. Мамаев курган. Ключ к городу, к переправе. Бойцы Горышного. Огонь из дзота мешал продвижению роты. Политрук и старшина — туда. Перебили немцев, три дня держались без хлеба. Как их снабжали боеприпасами? Ручной пулемёт — штука маленькая, но прожорливая. Сбрасывали им круглые магазины прямо с горы, они ловили.
Начальник штаба 62-й армии:
— Если бы три недели назад мне сказали, что и сегодня мы будем в Сталинграде, я бы не поверил.
Военная наука говорит, что если часть теряет более 60 процентов своего состава, она больше небоеспособна. А мы теряли 90 и — держались.
На высоте 102,0 лежало 28 сентября 760 неубранных немецких трупов. Это — участочек одного нашего полка — 90-го...
21 октября. Вчера мы с Трошкиным и Кудреватых переправились на лодке в южную часть города. КП 422-й дивизии разместился в бетонной трубе под железнодорожной насыпью. Немцы сидят на высотах, мы внизу. Труба домовито обшита деревом. Пока тихо, но на днях немцы бросятся и сюда.
Казахи воюют, во всём подражая русским. Не оглядываясь назад, стреляя с охотничьей меткостью, удивительно смело дралась группа нанайцев.
В окопах сделали щит с карикатурами на Гитлера, Геббельса, Риббентропа. Написали: «Стрелять сюда». Немцы ночью попытались щит украсть, но напоролись на мины и потеряли четырёх солдат. Наутро поставили недалеко от щита плакат: «Сдавайтесь!» Наши украли его, снабдили изображением дули и соответствующей надписью.
1943-й
5 февраля 43 г. Неделю назад выехал из Москвы на Брянский. Касторная — будто внутри города взорвалась колоссальная бомба, разметавшая на десятки километров бежавшие из Воронежа немецкие эшелоны, поезда, колонны. Что такое Касторная? Смерть немцев. Жалость почувствовал только при виде застрявшей в хаосе санитарной машины. Один лежит на носилках, другой — внутри. Их бросили, они замёрзли. Из Касторной никто не ушёл.
Колонны сдающихся в плен проходят без охраны, ищут, кто бы их подобрал.
В громадной, разбросанной по буграм и оврагам деревне к концу вторых суток закончили путешествие и впервые за шесть дней увидели газеты. Сталинград! Генерал-фельдмаршал Паулюс — в плену! Его фотография с Рокоссовским и Вороновым. Громадно! О чём же писать тут?
Июнь. Минное поле из новых мин. «Русс не разминирует никогда». На другой день украли целое минное поле. Хорошие минёры — все молчаливые.
Старший сержант Ерёмин и ефрейтор Трубченко сняли 190 мин. Спешили. Потеряли двух ранеными. Работали ползком. Раньше, в 41-м году, была инструкция — не разминировать, а уничтожать на месте. Теперь их щёлкают, как орехи. Почему? Руки не дрожат. У Ерёмина на счету около пяти тысяч наших поставленных мин и больше тысячи немецких — снятых. Делал штурмовые мостики на плащ-палатках. До войны — шахтёр в Красноуральске.
«Похоронщики у нас — музыканты. Они хоронят, они же в праздники веселят». Вальс Крейслера. Скрипка — Шульц, молодой, порывистый, кусает губы. Гармонь — Цапаев, с морщинками, большелицый, спокойный. На переднем крае играют под пулями. Их любят, и в их музыку это входит.
Андрей Васильевич Лакомов, из Сибири, старший ездовой. Два раза ранен, правый глаз не видит. Дороги плохие, полк без хлеба. Надо молоть зерно на месте. На мельнице — очередь на неделю. Нашёл на ничейной земле разрушенный ветряк — сломана ячея, деревянный обруч. Сделал всё, два дня молол рожь. Теперь надо делать насеки на жерновах. Только выковал — немец стал стрелять, крыло повредил. Лазал на него ночью: топор за ремень, гвозди в карман, доски поднимал верёвкой. И опять мельница работала. Ни одной доски без пробоины. Когда оторвало два крыла, работал на двух оставшихся. 400 снарядов за 20 дней. Возчик:
— Я б давно бросил.
— Как уйдёшь! Война...
Дома шестеро ребят, старшей, Настасье, шестнадцать лет, жена Марья. Медаль «За боевые заслуги» — не знал, что наградили, семь дней не уходил с мельницы.
12 июля. Сегодня — седьмой день боя. Ежедневная порция танков в немецких атаках — 300, знаменитые «тигры». На второй день немцы намеревались быть в Курске. Пленные недоуменно спрашивали:
— Куда вы нас ведёте? Вы сами окружены! Курск — наш.
Бои тяжёлые. Два раза был на переднем крае. Люди с чёрными лицами, но уверенные и спокойные. С утра до ночи их клюют «юнкерсы» и «мессеры». Нашей авиации много.
15 июля. 43-й год показывает себя! Уже три-четыре дня, как немцы перешли к обороне. Командующий танковыми силами генерал Модель десять дней назад заявил своим офицерам, что Германия начинает наступление, которое может решить исход войны. Через четыре дня заявил тем же офицерам, что Германия не учла силы русских.
Перебежчик-офицер говорит, что Гитлер обманул немцев трижды. Под Москвой — в 41-м году, но это была случайность. Под Сталинградом — в 42-м, но и тогда он не мог предвидеть исхода. Под Орлом и Курском — в 43-м. Вот этого обмана простить ему нельзя, это уже физическое истребление народа.
— Разве это война! В первый день от моего батальона осталось меньше трети.
Для немцев после Франции, Бельгии, Греции, Норвегии это, конечно, не война.
26 июля. Мы с Пашей рванули поближе к Орлу. То ли обычная беспечная бодрость, то ли настоящая уверенность в своих силах, но минёры полковника Иоффе, например, недовольны тем, что немцы мало продвинулись в районе 13-й армии — иначе они наткнулись бы танками на главную линию минных заграждений. Больше того — штаб Центрального фронта вообще разочарован. Ожидалось, что операции в районе Курского мешка свяжут по меньшей мере тридцать германских дивизий и другие фронты смогут легче перейти в наступление.
В общем, мы махнули к Орлу. 63-я армия. Замкомандующего — тот самый Зашибалов, генерал-майор, которого мы встретили в теплушке 28 июня 41-го года полковником.
Командующий, генерал-лейтенант Колпакчи, с живыми глазами, интеллигентный, говорит:
— Дали бы тысяч пятнадцать хирургов, завтра были бы в Орле.
Хирурги — пехота. Сейчас она и артиллерия делают войну.
11 октября. Мы — у Киева.
Как взяли Лютяж. Весь день бои. К вечеру немцы решили, что наши измотаны. Перепились, готовились утром контратаковать. Но в 20.00 батальон Стратейчика с юга и в лоб, в атаку, на штурм. Батальоны Ванина, Уварова, Тихонова — с севера, из леса. Лес — на возвышенности. Двухъярусное противотанковое укрепление. С другой стороны — эскарп в 3 метра, срезанный, как ножом. Лопаты, крючья, но — не зацепиться. Семён Немокшенов, на две головы выше других, стал и подставил плечи:
— Через меня — вперёд!
1945-й
Незадолго до победы, 23 февраля 1945 года, в «Известиях» был опубликован очерк Кригера «Глубина фронта». Вот чем он заканчивался:
«От Москвы 1.670 километров», — читает боец надпись на столбе.
Своими ногами он прошёл весь этот путь. В 41-м его ранило под Москвой, но он лечился, вернулся в армию. Три года был в непрерывных боях, теперь идёт по дорогам Восточной Пруссии. В его памяти глубина советского фронта уходит к предместьям Москвы, где он проливал свою кровь, где томила его жгучая боль отступления, где глубокий след оставило в нём зрелище разорённой врагом русской земли, осиротевших детей, раздавленных немецкими танками женщин, заживо сожжённых в крестьянских домах стариков. В его простых мыслях это и есть глубина фронта, вся война, вся страна, весь народ — от Москвы 1.670 километров.
Он говорит:
— Моя дорога! Всю сам прошёл.
Разве он отдаст контратакующим смертникам Гитлера хотя бы один метр этой дороги великого мщения?
Ему встречается русская женщина. За плечом у неё узел с вещами. Она спрашивает:
— Пройду я здесь на Смоленск?
Он отвечает:
— Далеко, гражданка, но теперь доберёшься, дорога тебе свободная.
Евгений КРИГЕР
Публикацию подготовила Э. МАКСИМОВА (1987)
★ ★ ★
ПАМЯТЬ ЖИВА, ПОКА ПОМНЯТ ЖИВЫЕ...
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!