В палате стояла тишина. Тяжёлая, густая, как густой туман в предрассветный час. Воздух был пропитан запахом лекарств и слабым ароматом дешёвого мыла. Кто-то переворачивался на скрипучей койке, кто-то глухо кашлял, но в остальном – тишина. Ещё несколько лет назад здесь наверняка было иначе: смех, разговоры, карты, общение. А теперь все уткнулись в телефоны.
– О-хо-хо, скучно, братцы, – громко потянулся Петрович, прерывая молчание. Ему было лет шестьдесят с хвостиком, не больше, но он держался бодро. Его взгляд скользнул по замёрзшему окну, за которым медленно кружились редкие снежинки. – Раньше-то как было? Картишки, анекдоты, ржач! А сейчас? Сидим, как сычи.
– Картишки-то хорошо, – хриплым голосом поддержал его дед Григорий. Обычно он молчал, отвернувшись к стене, но на этот раз словно ожил. – Мы бывало, парнями ещё, и с докторами играли. Главврач зайдёт, покачает головой, да и махнёт рукой. А сами врачи в покер с нами до полуночи сидели! Сейчас бы такое? Да ну...
– Врачи? Да вы шутите? – Антон, парень с койки у стены, усмехнулся, оторвав взгляд от телефона. Его глаза заблестели, как будто он поймал настроение деда.
– А то ж! – дед хитро подмигнул. – Эх, весело было... А сейчас что? Скукота.
Мужики посмеялись над словами деда, но вскоре снова затихли. Каждый вернулся к своему занятию. Антон, почувствовав усталость, закрыл глаза, когда дверь тихонько скрипнула.
На пороге стояла молодая женщина с мальчишкой лет трёх. Женщина держала его за руку, но он тут же выпустил её пальцы и бросился к койке Антона.
– Папка! – закричал он, обняв Антона за шею.
Мужики в палате переглянулись. Петрович вздохнул, потянулся за палочкой и пошёл к двери. Остальные, кто мог, тоже вышли, оставив Антона с мальчишкой и женщиной наедине.
Она села на край кровати, её руки дрожали. Они о чём-то шептались, а мальчишка, притулившись к отцу, что-то весело рассказывал. Антон смотрел на них так, будто боялся, что они исчезнут, как только он отведёт взгляд.
Когда женщина с мальчиком ушли, тишина снова вернулась в палату. Мужики один за другим начали возвращаться.
– Сын? Хороший пацан, – бросил Петрович, присаживаясь на кровать. – Такой вырастет опорой, с детства видно.
Антон опустил глаза и чуть слышно ответил:
– Это не мой сын.
Петрович удивлённо хмыкнул, но ничего не сказал. Зато дед Григорий оживился:
– Чей же тогда? Рассказывай, парень. История-то тут, поди, интересная.
Антон вздохнул. Казалось, он долго думал, стоит ли говорить, но потом начал:
– Она, Катька, первая любовь моя. Поссорились сильно... Я дурак был, да и гордый. Она замуж вышла, уехала. А я? Гулял, пил, пока отец по шее не дал. Начал работать, с девушкой встречаться. Хорошая она была, но не моя. Всё Катька из головы не выходила.
Он на секунду замолчал, будто вспоминая.
– Год назад встретил её случайно. Она одна. Муж бросил, сына оставил. Начали общаться. Потом опять потерялись. Я не выдержал, поехал за ней. Нашёл. Теперь вместе... но...
– Вместе живёте или семья? – задумчиво спросил Петрович. – Это, брат, две большие разницы.
Антон пожал плечами. Его взгляд скользнул к окну. Петрович же продолжил:
– Я вот тоже дурак был. Женился на женщине с сыном. Сашка его звали. Тянулся он ко мне, а я... мать слушал. "Чужой, не твой. Своих родишь – разницу увидишь." Обижал пацана. Когда свои дети появились, вообще житья ему не давал. Она ушла. Сашку забрала. Два года я один был. А потом она вернулась. С тех пор каждый день прощения прошу. А Сашка недавно сказал: "Спасибо, пап. За воспитание." А у меня до сих пор вина перед ним.
Все замолчали. Тишину разорвал только старческий голос деда Григория:
– Простил тебя, а я вот не могу. Отчима своего не простил. Лютый он был, гад. Матери простил, а его нет. Хожу с этой обидой, восемьдесят лет уже мне скоро, а всё свербит. Не могу, мужики...
Позже вечером Антон сидел у окна. Телефон был в руке, но он не сразу ответил на звонок. На другом конце провода послышался тоненький голос:
– Папа! Ты выздоровел? Когда домой?
Антон улыбнулся.
– Скоро, Юрочка. Мы с тобой пойдём запускать змея. И на качели. Помнишь, ты обещал меня покатать?
– Помню, папа! Ты у меня самый лучший!
Антон закрыл глаза и улыбнулся. Где-то внутри всё стало на свои места. "Никого больше слушать не буду," – подумал он. – "Только сердце."