Холодный ветер гулял по пустынным улицам, гоняя опавшую листву. Василиса шла с работы домой вдоль каштановой аллеи и старалась отдохнуть мыслями от произошедшего за день. Ей нравилось наблюдать за игрой ветра и листьев. Она всегда старалась найти что-то прекрасное в простом и обыденном, чтобы запомнить и затем запечатлеть на бумаге, как нечто невероятное.
Её наблюдения прервала пронзительная трель телефона, разрушив тесное общение с природой. На экране высветилось "Мама". Сердце ёкнуло — мать никогда не звонила в такое время. Придётся прервать релакс. Наверняка, что-то случилось.
— Василиса... — голос Татьяны дрожал. — Бабушке совсем плохо. Врачи говорят...
— Еду! — оборвала её Василиса, уже набирая номер такси.
***
Ночь в поезде тянулась бесконечно. За окном мелькали огни маленьких станций, а в голове крутились воспоминания. Бабушка Аня, единственный человек, который всегда понимал её с полуслова. Которая поддержала решение поступать в художественный, когда мать настаивала на экономическом. "У тебя талант, Васька," — говорила она тогда, рассматривая эскизы внучки. — "Такой же, как... у одного человека, которого я знала очень давно".
И всегда обрывала фразу на полуслове.
Больничная палата встретила её запахом лекарств и тихим писком приборов. Бабушка казалась совсем щупленькой на белой постели.
— Васька... — прошептала она, и Василиса сжала её худую руку. — Прости меня, девочка. Я должна была рассказать раньше...
— О чём ты, бабуль?
— Твой отец... — каждое слово давалось ей с трудом. — Не Игорь твой отец. Лев его зовут. Художник он...
Василиса замерла. В ушах зашумело.
— Что... что ты говоришь?
— Таня... влюбилась в него. Когда Игорь в командировке был. Молодая была, глупая. А он — талантливый, красивый. Портрет её написал... чудесный. Игорь, когда узнал, сжёг его.
Бабушка закашлялась, и Василиса поднесла к её губам стакан с водой.
— А когда поняла, что беременна... Игорь хороший. Простил. Но уехать настоял, подальше. А Лев искал вас... — Анна потянулась к тумбочке. — Вот, возьми. Давно хранила...
Конверт был пожелтевшим, с выцветшими буквами адреса.
Дома Василиса долго сидела над раскрытым письмом. Строчки плясали перед глазами:
"Таня, любимая! Я знаю, что ты решила остаться с мужем. Наверное, это правильно… Что может предложить начинающий художник? Но наш ребёнок... Позволь хотя бы издалека увидеть..."
Она ворвалась в родительский дом без предупреждения. Татьяна стояла у плиты в своём синем фартуке.
— Почему?! — Василиса бросила письмо на стол. — Как ты могла?!
Мать побледнела, схватилась за спинку стула.
— Вася...
— Двадцать семь лет лжи! Ты решила за всех! За меня, за него...
— Я защищала тебя! — вскрикнула Татьяна. — Он был никто, понимаешь? Художник без гроша за душой! А Игорь...
— А я? У меня не было права знать?!
В дверях появился Игорь. Остановился, глядя на разбросанные по столу листы.
— Значит, узнала... — тихо произнёс он.
— Ты... ты тоже знал!
— Всегда знал, — он тяжело опустился на стул. — Но разве это что-то меняет? Я любил тебя как родную. Разве, этого мало?
Василиса отшатнулась, словно от удара. В горле стоял ком.
— Мало?! Вы лишили меня выбора! Оба! — она перевела взгляд с отца на мать. — А письма? Сколько их было, мам?
Татьяна молчала, кусая губы.
— СКОЛЬКО?!
— Много... — едва слышно прошептала она. — Я... я сжигала их. Все. И звонки... Я говорила общим знакомым, чтобы не давали ему наш новый адрес.
— Господи... — Василиса опустилась на стул, закрыв лицо руками. — А если бы он был талантливым и богатым? Тогда бы оставила?
— Дочка... — начала было Татьяна.
— Не называй меня так! — Василиса вскочила. — Я должна его найти. Хочу знать правду. Всю!
Поиски заняли недели. Старые адреса, случайные знакомые, социальные сети... След привёл в крошечную деревню за триста километров от города. Василиса гнала машину по разбитой дороге, пока не уперлась в покосившийся забор.
Дверь открыл худой мужчина с изможденным лицом. Его руки... Василиса невольно охнула. Вместо кистей — обрубки, скрытые под длинными рукавами свитера.
— Лев... Андреевич? — голос дрогнул.
Он смотрел на неё, не моргая. В выцветших голубых глазах постепенно разгоралось узнавание.
— Господи... — прошептал он. — Ты... ты так похожа на мать.
Они сидели на старой веранде. Лев рассказывал, как пытался их найти, как спился от отчаяния, как однажды зимой уснул пьяным на морозе...
— Думал, всё, конец, — он невесело усмехнулся. — А потом... начал учиться рисовать заново. Ногами.
— Ногами?
Он провёл её в маленькую комнату, заставленную картинами. Василиса застыла на пороге. С полотен смотрели лица — прекрасные, живые, наполненные светом.
— Это... невероятно.
— Мазня, — он отвернулся. — Настоящий художник пишет, а не рисует «каляки-маляки» ногами.
— Нет! — Василиса схватила ближайшую картину. — Это потрясающе! Вы... ты должен показать их миру!
— Кому нужны картины калеки?
— Мне нужны! — она поставила картину на стол. — Я же дизайнер. У меня связи в галереях. Я помогу организовать выставку.
— Зачем тебе это? — он смотрел недоверчиво.
— Затем, что ты мой отец. И я хочу, чтобы все узнали, какой ты талантливый.
Его глаза наполнились слезами:
— Я так часто представлял нашу встречу... Прости, что не боролся за тебя сильнее.
— Теперь я здесь, — Василиса обняла его. — И мы наверстаем упущенное.
Через месяц небольшая галерея в центре города была заполнена людьми. Василиса стояла рядом с Львом, который прятал обрубки рук в свисающих рукавах пиджака за спиной.
— А вдруг они будут смеяться? — прошептал он.
— Над чем? Над тем, что человек победил судьбу? — она сжала его плечо. — Смотри, как они замирают перед каждой картиной.
Это была правда. Посетители переходили от полотна к полотну с восхищенными возгласами. Особенно их поражала техника — многие не верили, что такие детальные работы можно создать, держа кисть пальцами ног.
— Василиса! — знакомый голос заставил её обернуться.
В дверях галереи стояла Татьяна. Рядом — Игорь, непривычно строгий в костюме. Василиса почувствовала, как напрягся Лев.
— Я... мы можем поговорить? — Татьяна сделала неуверенный шаг вперед.
Они вышли в маленький дворик за галереей. Вечерний воздух был напоен ароматом цветущих лип.
— Я не знала... — начала Татьяна, глядя на свои руки. — Не знала, что он такой сильный. Думала, защищаю тебя...
— От чего, мама? От любви? От правды?
— От нищеты! — Татьяна всхлипнула.
— Знаешь, что самое страшное? Ты лишила выбора всех. Меня, его...
В дверях появился Игорь. За его спиной маячила фигура Льва.
— Может... может, попробуем начать сначала? — тихо предложил Игорь. — Все вместе?
Василиса перевела взгляд с одного отца на другого. Столько лет потеряно. Столько недосказанного между ними. Но, может быть, еще не поздно?
— В моём сердце есть место для всех вас! — произнесла она наконец. — Только больше никакой лжи.
Они сидели в маленьком кафе напротив галереи. Четверо взрослых людей, связанных узами крови, любви и общей боли. Разговор не клеился, паузы затягивались. Но они пытались.
Татьяна украдкой вытирала слезы, глядя, как Лев рассказывает Василисе о своих планах на новую серию картин. Игорь молча наблюдал за дочерью, отмечая, как она улыбается — совсем как Лев.
— Знаешь, — шепнул он жене, — она всегда была похожа на него. Я просто не хотел этого видеть.
Вечер догорал за окнами. Василиса смотрела на этих троих людей — таких разных, таких сломленных жизнью и всё же нашедших в себе силы сидеть за одним столом.
Прощение... Оно придёт не сразу. Может быть, не придёт никогда. Но они научатся жить с этой правдой. Потому что иногда правда, какой бы горькой она ни была, лучше самой сладкой лжи.
А за окном свои игры завершала осень, даря надежду на новое начало. Василиса обязательно запечатлеет её величественный уход. Возможно, это будет совместная работа с родным отцом.