Я старый...
По меркам двуногих тварей,
непрестанно копошащихся внутри,
я давно уже долгожитель.
Второй век копчу столичное небо –
с позапрошлого столетия.
Кажется, этот год станет последним.
Когда-то я был самым выдающимся
во всей округе, на этой набережной.
С высоты своих этажей я гордо
и с долей презрения взирал
на облупившиеся крыши окрестных особнячков,
в большинстве своем деревянных.
И лишь вековые тополя соседнего сквера
еще пытались как-то соответствовать.
Моя последняя любовь –
это высотка в устье притока реки.
Она выросла после войны
буквально на глазах - стройная, статная.
Я еще хорохорился, пытаясь как-то
обратить на себя внимание.
Но уже поднимались в полный рост
крепкие сталинские многоэтажные
красавцы вдоль соседних улиц.
Не сразу приходит осознание, что век твой на исходе.
Вон крыша местами прохудилась –
сквозняки привольно гуляют по чердаку.
Кости-стропила поизносились и жалобно скрипят по ночам.
Глазницы оконных проемов взирают подслеповато
на грязно-ленивые воды текущей вдаль реки.
Все течет, все меняется…
В былые времена тишину окрестных переулков
нарушало лишь цоканье копыт извозчичьих лошадок.
Теперь же я задыхаюсь от выхлопов
летящих вдоль по набережной автомобилей.
Они имеют мерзкую привычку скапливаться
в тарахтящие и дурно пахнущие гурты.
Где-то глубоко под землей прорыли тоннели –
теперь там отчаянно грохочут поезда.
И я всеми фибрами ощущаю нервную дрожь земли.
Осталось уже немного.
Скоро какой-то начальник очнется и даст срочную команду.
И вековые тополя застонут под электропилой.
Расторопные прорабы подгонят специальную технику.
А шебутной парень-экскаваторщик
долбанет со всей молодой дури
тяжеленной болванкой по моим потертым бокам.
И вырастет через пару лет на месте старых корней
нечто клубное, новомодное из стекла и бетона.
Но я ничего этого уже не увижу…