Камышинский драматический театр, пребывая в разгаре
своего 115-го театрального сезона, ошеломил, потряс, удивил зрителей очередной премьерой. «Муза Серебряного века» (16+) –
так называется лирический этюд в одном действии, который «прозвучал» на камерной сцене 13 и 14 декабря.
Как правило, мнения и реакцию зрителей журналисты, искусствоведы, критики описывают в конце повествования. По «законам жанра» сначала полагается «разбирать по косточкам» режиссёрский замысел, актёрскую игру, сценические костюмы и прочая, и прочая…
Пусть сейчас будет по-другому. Есть, как говорится, повод. Вы поймёте какой. Итак, многие женщины плакали. Мужчины взирали на действие зачарованно и ошеломлённо. Сопереживая происходящему на подмостках, публика испытывала катарсис… Тот самый, с высвобождением эмоций в ходе разрешения внутренних конфликтов и нравственного возвышения.
● О конфликте и возвышении
Внутренний конфликт, нравственное возвышение… Слова-то какие! Ностальгические. Последние десятилетия в массы внедряется искусство, словно специально вымывающее последнее «золото души»: умение размышлять, сопереживать, сопоставлять...
Быть потребителем (товаров, знаний, медицинских услуг) можно. А вот Человеком как бы «не рекомендовано». К счастью, не всё так грустно, если рождаются и ставятся спектакли, как тот, что посмотрели камышане и гости города накануне Нового года.
Спасибо тебе, Камышинский драматический, что не задержался на «тропе весёлых глупостей», а пошёл тернистым и единственно правильным путём: зритель должен смотреть сложные постановки, снова учиться серьёзно мыслить.
Автор сценария и режиссёр «Музы Серебряного века» – художественный руководитель КДТ Павел Лаговский. Он сам будто явился из Серебряного века: утончённая внешность, изящные манеры, тонкое мировосприятие. Как и исполнительница главной роли – актриса Юлия Тимофеева: талантливая, многогранная, изящная, с хрустальным голосом.
● Женская поэзия
Пройдясь по веку нынешнему, вернёмся, однако, к Серебряному, который ознаменовался расцветом духовной культуры: литературы, философии, музыки, театра и изобразительного искусства. Он начался в 90-х годах XIX века и продлился до конца 20-х годов ХХ века.
Тогда в мире – преимущественно мужском – эстетическим идеалом красоты вдруг стала женщина. Она засияла светом вдохновенной энергии, глубокой мысли, создающей новые формы творческого выражения. Павел Лаговский взял за основу творчество четырёх талантливых, оригинальных, экзальтированных дам из плеяды первых в женской поэзии.
Их любили и ненавидели, понимали и проклинали. Но читали! Цитировали. И как показало время, запомнили на века. Это русская и советская поэтесса Анна Ахматова. Поэтесса, прозаик и переводчик Марина Цветаева. Поэтесса и писательница, драматург и литературный критик Зинаида Гиппиус. Писательница и поэтесса, мемуаристка, переводчица Надежда Тэффи…
«Взял за основу»… Как скучно звучит! Потому что высший режиссёрский
и актёрский пилотаж ошеломил! Сюжет, разыгранный в малом зале при минимальном оформлении сцены, почти при полном отсутствии бутафории, играл такими чудесными красками, что захватывало дух!
● «Я живая. Мне больно»
Сердце замирало. Время останавливалось. Гусиное перо на листе бумаги, чёрная ажурная шаль, тюбик губной помады, бокал для шампанского, чемодан, зеркало… И всё?! И всё! Не может быть! Мы же были на берегу пруда,
на вокзале, в саду, лично наблюдали за таинством рождения стихов, купались
в неге романсов.
А это заливка сцены волшебной полутенью в начале и конце спектакля: светящиеся чёрточки – словно кирпичики, выстраивающие (или разрушающие?) пространство. Было время, ушло время… «Приходи на меня посмотреть. / Приходи. Я живая. Мне больно. / Этих рук никому не согреть, / Эти губы сказали: «Довольно!» – сопрано Юлии Тимофеевой в образе прекрасной незнакомки из Серебряного века зазвучало будто из космоса. Незнакомки? О нет! Это на сцену взошла Анна Ахматова, стихи которой стали романсом… Или все Музы сразу? Успевай. Угадывай.
«Я цвела трижды, была поэтессой, переводчицей, модельером, курила папиросы с длинным мундштуком…» Зинаида Гиппиус? А может, Марина Цветаева? Ведь утончённая женщина в юбке в пол и классической белой блузе красиво продекламировала: «Доблесть и девственность! — Сей союз / Древен и дивен, как Смерть и Слава. / Красною кровью своей клянусь. / И головою своей кудрявой…»
Звучат, звучат с подмостков имена: «Январский день. На берегу Невы / Несётся ветер, разрушеньем вея. / Где Олечка Судейкина, увы! / Ахматова, Паллада, Саломея? Все, кто блистал в тринадцатом году» (Г. Иванов, «Январский день»).
Ах, как много их блистало…
● Куда нам путь?
Перетекание сюжета настолько филигранно, что всё происходящее звучит и воспринимается единым. И это при том, что цитируются авторы, которые при жизни наверняка соперничали друг с другом: кто талантливее, красивее… В творческих кругах по-другому и не получится… Слишком индивидуальны его представители.
Тем временем Марина Цветаева, сидя на полу в комнате, глядя в зеркало на стуле, уже вынашивает свой цикл «Подруга»: «Хочу у зеркала, где муть / И сон туманящий, / Я выпытать — куда Вам путь / И где пристанище».
Как тонко показала актриса рождение стихотворения, продолжившегося в теперь уже давно знакомом всем романсе… Но вот Марина, уже кутаясь, «под лаской плюшевого пледа» размышляет: «Чьё сердце — Ваше ли, моё ли летело вскачь?»
И тут же исчезает, словно в тумане, превратившись в маленькую Зиночку Гиппиус (стоило только сделать макси чуть короче), которая искренне расстраивается, что Ваньку гимназиста пускают гулять одного, а её – нет. «Моя ты маленькая», не грусти. Легко и светло, словно нежной колыбельной зазвучал романс на стихи Марины Цветаевой «Ландыш, ландыш белоснежный…». И сама
Юлия Тимофеева была «ликом — чистая иконка, пеньем — пеночка…». А через минуту – уже озорной, раскинувшей руки, загорая под палящим солнцем, Анной Ахматовой, у которой в голове зрели дерзкие строки: «Я пришла сюда, бездельница…»
Быстрее, быстрее записать озарение на бумаге, пока оно не рассеялось, как сон. И вот уже Анна - Юля пишет, проговаривая, дабы не упустить ни строчки: «…Влажно пахнут тополя. / Я молчу. Молчу, готовая / Снова стать тобой, земля».
● И красный и белый: «Мама!»
Понятны и близки были зрителям XXI века строки: «…Не ведаю, восстать иль покориться, / Нет смелости ни умереть, ни жить… / Мне близок Бог — но не могу молиться, / Хочу любви — и не могу любить». А ведь они написаны в 1894 году Зинаидой Гиппиус.
Она назвала стихотворение «Бессилье». Став частью большого искусства, женщина цвела, глубоко философствовала, открывая миру парадоксальность души. И пусть не уплывал под её ногами земной шар, она благодарила
за любовь… Но только «о любви» – это слишком просто для женщины.
Следуя моде Серебряного века, актриса легко превратила своих героинь
в брюнеток и принялась филигранно и достоверно цитировать строки из интимного дневника Гиппиус Contesd'amour («Расчёты любви», 1893 г.).
Зал хохотал – так узнаваем был «вечный типаж», который в разные века называли по-разному. Тогда это была «демоническая женщина».
Так всё и шло – душевно и спокойно. «Но пришла она»… Надо думать, война. Актриса прижала к сердцу серую солдатскую шинель. «Дочку мою я сейчас
разбужу, / В серые глазки её погляжу. / А за окном шелестят тополя: / «Нет на земле твоего короля…»
И не стало сказки. Зазвучали стихи Марины Цветаевой, посвящённые Белой армии. Белые, красные… Читатели, наверное, подумали об этом. Какая разница. «Все рядком лежат – / Не развесть межой. / Поглядеть: солдат. / Где свой,
где чужой?..// И справа и слева / И сзади и прямо / И красный и белый: / – Мама!
● Послесловие
А потом… «Я перестала быть Музой». Женщина перестала быть Музой! Как? Не может быть! Крикнуть бы миру словами Ахматовой, написанными в 1922 году: «Заболеть бы как следует, в жгучем бреду / Повстречаться со всеми опять… // И глядеть, как струится седой водопад / На кремнистое влажное дно…» Но так случилось. Музы Серебряного века ушли из жизни поразному, многие – на чужбине. Осталось их творчество. Которое, как и всё, что глубинно, тонко прочувствовано, вечно. И как не согласиться с цветаевскими строками: «В гибельном фолианте / Нету соблазна для / Женщины. – Искусство любви / Женщине – вся земля»? А что же массовый зритель? Он, как и Женщина, перестал быть «музой», упростив степень мировосприятия до удобоваримого. Но душа сопротивляется, помнит, что глубокие мысли и высокие цели делают любого человека бессмертным. Оттого и слёзы на спектакле. И зачарованные взоры на сцену, благодарность театру за верность вечному… Неправда, что нужно «меньше думать, больше покупать и жить ради себя любимого». Сходите в театр, почувствуйте разницу. Хоть на час.