Солнце, бледное и нерешительное, просачивалось сквозь шторы, словно боялось потревожить тишину, сковавшую комнату. Анна, сжавшись в комок на диване, не замечала ни его слабого света, ни узоров теней, танцующих на стене. Её глаза были сухими, выжженными горем, но внутри бушевал ураган тоски, разрывающий её на части. Сегодня был год… год с тех пор, как Марк ушел, оставив ее наедине с этой зияющей пустотой. Год, проведенный в тумане печали, в бесконечной жажде услышать его смех, почувствовать его объятия, но больше всего – услышать его голос.
Марк… он был ее миром, ее нерушимым оплотом в этом хаотичном мире, солнцем, озарявшим самые мрачные уголки ее души. Его голос… Боже, его голос! Он был бальзамом для ее израненного сердца, бархатной музыкой, согревающей ее в холода. Он читал ей на ночь, погружая в волшебные миры; он пел дурацкие песни в душе, заставляя ее хохотать до слез; он рассказывал нелепые истории, от которых у нее болел живот от счастья. И теперь… теперь осталась лишь жалкая, терзающая тишина, пропитанная эхом его отсутствия.
Вчера, словно по велению судьбы, она нашла старую кассету, затерявшуюся среди пыльных томов на книжной полке. На ней, небрежным, но таким знакомым почерком Марка, было написано: «Наши с тобой песни, малышка». Сердце Анны, замершее от горя, вдруг подпрыгнуло, словно пытаясь вырваться на свободу. Она торопливо вставила кассету в потрепанный плеер. Звук зашипел, запнулся, а потом… полился его голос. Голос Марка.
Он запел их песню… ту, под которую они впервые закружились в танце, стесняясь и смеясь. Сердце Анны болезненно сжалось, словно его ранили невидимым клинком. Его голос был таким живым, таким… осязаемым, словно он сейчас, здесь, сидел рядом, глядя на нее с той самой нежностью, от которой дрожали ресницы. Слезы, которые она столько времени сдерживала, вдруг вырвались на свободу, горячими потоками капая на колени. Это были слезы радости и боли, слившиеся в один невыносимый, душераздирающий крик.
Она слушала кассету снова и снова, погружаясь в прошлое, словно ныряя в ледяную, но такую родную воду. Она вспоминала его смех, такой заразительный и искренний. Она вспоминала, как он читал ей сказки, меняя голоса и забавляя ее до упаду. Она вспоминала каждую шутку, каждое нежное слово, каждый его ласковый взгляд. Каждая фраза, каждая интонация словно пронзала ее насквозь, причиняя невыносимую боль, но в то же время наполняя ее теплом любви, которое, казалось, не угасло даже в этом мрачном мире.
Но боль была не только от потери. Был еще и мучительный страх – страх, что со временем она забудет его голос, забудет его смех, забудет каждую деталь, делавшую его таким… Марком, ее Марком. Эта мысль была невыносима, она терзала ее, как голодный зверь.
В тот вечер, прижимая кассету к груди, словно это было сердце Марка, она поняла, что должна что-то сделать. Она не могла просто смириться с тем, что его голос исчезнет, растворится в тумане времени. Она начала писать. Она записывала все, каждую историю, каждую мелодию, каждое слово, которое выплывало из глубин ее памяти. Она записывала все, что делало его таким уникальным, таким незабываемым.
Это было похоже на болезненную операцию, на извлечение осколков прошлого из ее израненного сердца. Но по мере того, как ее воспоминания переносились на бумагу, она чувствовала, что боль отпускает, уступая место тихой грусти, перемешанной с нежностью. Его голос оставался с ней, не только как эхо в старой кассете, но и как живое наследие, запечатленное в ее памяти, в ее словах, в ее сердце.
Анна больше не боялась забыть. Она поняла, что пока она помнит, пока она может говорить о нем, Марк будет жив. Его голос не исчезнет, а будет навсегда запечатлен в ее воспоминаниях, как вечная мелодия любви, оплакивающей утрату. И хотя он больше не был рядом физически, его дух продолжал жить в каждом слове, каждой улыбке, каждой слезе, посвященной ему.
Иногда, глядя в окно на просыпающийся город, Анна позволяла себе улыбнуться сквозь слезы. Она знала, что где-то там, в бесконечности, его голос звучит, и этот звук, нежный и родной, всегда будет с ней. Это была ее личная, тихая симфония памяти, симфония любви, которая, несмотря ни на что, будет звучать вечно. Это было эхо его любви, резонирующее в тишине ее сердца.