Дорогие читатели! Начинаю пробную публикацию повести "Обещание". Ее продолжение будет зависеть от вас. Если не понравится, будет мало просмотров и реакций, то я, к сожалению, буду вынуждена прекратить писать и ограничусь еженедельными короткими рассказами. Поэтому жду ваши лайки и комментарии.
Руку Пашка повредил в прошлую субботу, когда с вахтовиками ездил в Печенгу, за припасами. Зацепил за ржавый гвоздь, который торчал в наличнике в сельмаге. Отличную куртку разодрал, «Аляску». Настоящую. И свитер из натуральной верблюжьей шерсти, подарок отца, подводника. Когда Пашка на Кольский приехал, отец в Мурманске его встретил, неловко ткнулся колючей щекой в Пашкину замерзшую гладкую щеку и всучил пакет со свитером. Бери, сынок, в тундре пригодится. Пашка свитеру был рад, а встречу с отцом воспринял тяжело. Почти чужой ему человек, которого он не видел последние 12 лет. Но отец сразу его узнал. Смуглого, черного и вертлявого, дитя интернационала.
Мать Пашки была татаркой. Хозяйственная и свободолюбивая Флёра не выдержала жизни в крошечном военном городке и уехала с сыном в цивилизацию, к людям. Чтоб Пашкин талант не губить. Отец молча согласился. Он вообще всегда соглашался с матерью. Странной они были парой: здоровый, неуклюжий, как медведь отец и маленькая, черноволосая, худая Флёра с раскосыми глазами. Мать всегда говорила и смеялась, много, часто, а отец молчал. Молчал и соглашался с ней. Пашка навсегда запомнил отца таким. Большим и молчаливым. Потом и мать сказала ему в сердцах, перед отъездом, что он не человек, не муж, а шкаф. Как мебель стоит и молчит. Только функцию свою выполняет. Мать была учительницей математики и рано разглядела в Пашке особый дар, видеть цифры и что-то еще, между ними и в глубине, будто было что-то такое, чего другие не видели, а он мог. Оттого и считать научился раньше, чем читать, и вообще, буквы не особенно любил, словно не доверял им.
Пропадать Пашкиному таланту на севере было грехом, поэтому мать увезла его в Ленинград, тогда почти уже Санкт-Петербург, где он сразу же оказался в математической школе, а потом и в Университете. Ему прочили большое будущее в науке, но неожиданно для всех, молча и упрямо, он ушел в небольшое конструкторское бюро. Мать плакала и кричала, что он весь в отца, молчун и упрямый медведь, но Пашка отмалчивался и пропадал на работе. А потом так же самовольно и молча уехал на север, на Кольский, испытывать сложную установку, которую сам придумал и собрал. Установкой заинтересовались норвежцы и неплохо вложились, рассчитав, что испытания в России обойдутся дешевле и проще, не надо заморачиваться с экологическими разрешениями.
И вот Пашка уже полгода жил в тундре, в вагончиках, вместе бурильщиками. Испытывал установку, общался мало, по делу и внутренне был абсолютно счастлив. До того самого дня, как разорвал куртку, свитер и руку о тот самый гвоздь.
Рука кровила и ныла. Бригадир вахтовиков Максим Максимыч полил на рану водку и залепил пластырем прямо в «Буханке», остальную водку из бутылки так по дороге и выпили, за здоровье. Куртку и свитер Пашка зашил, черной толстой ниткой, которая нашлась в банке с картинкой из Ну-погоди на крышке, из-под монпасье.
Через три дня рука опухла и стала горячей. Пашка отклеил пластырь, осторожно потыкал в похожую на березовое круглое полено твердую и гладкую руку, посмотрел на незатягивающуюся разваливавшуюся рану с рыхлыми и побелевшими краями. В аптечке нашлись три таблетки стрептоцида в рваной бумажной упаковке, просроченные еще в прошлом году. Пашка завернул таблетки в оторванный уголок газеты, растолок, посыпал на рану и снова залепил пластырем.
- Че там? –спросил буровик Серёга, живший с Пашкой в одном вагончике – Как бы не столбняк? Может в Печенгу, врачу показать?
- Да нет, - отмахнулся Пашка. – У меня прививка от столбняка есть. Главное сейчас установка. Я за шкив переживаю.
Еще через три дня рука потеряла чувствительность. Пашку уже ночью накрыло температурой. На завтрак в воскресенье он не поднялся. Он лежал на своей койке, под тремя одеялами, то стонал, то забывался в бредовых видениях и бормотал что-то про медведя и шкаф, и про то, что, наверное, шкив с трещиной, проверить надо. Максим Максимыч отправил к установке Серёгу, проверить шкив, а сам полез под одеяла, осмотреть руку. Из-под одеял пахнуло влажностью и характерной тошнотной гнилью.
- Фу! Максимыч, заверни обратно! – зажал нос молодой бурильщик по прозвищу Анатоль, уж больно был похож на артиста Ланового в фильме про Войну и мир, с красивым высоким завитым чубом надо лбом.
- Ты не фукай, это дело серьезное, не шептуна подпустил. – одернул его пожилой водитель-механик дядя Гоша. – Посмотри-ка, Максимыч, не чернеет рука еще?
Вокруг раны разливалось темное пятно с сухими струпьями по краям.
- Гангрена это. Жалко парня – вздохнул дядя Гоша – 25 лет, а уже без руки будет, если вообще доживет.
- Везти его надо срочно в Печенгу. – предложил Анатоль
- Не, в Печенгу бесполезно. Там только от бешенства лечить могут, 40 уколов в живот и аскорбинку. В Мурманск надо. – возразил бригадир, памятуя о том, как в прошлый сезон его укусила приблудная собака. Думали, бешеная, к счастью обошлось.
- Не довезем. По тундре еще ладно, а на переправе все размыло. Давай в Печенгу, а там вертолет. - решил дядя Гоша,
Из одеял соорудили носилки, подпихнув под Пашку. Анатоль, превозмогая рвотные позывы, накрыл его курткой и натянул на мокрую от пота голову шапку. Дядя Гоша распахнул дверцы «Буханки». Максим Максимыч с Серегой осторожно погрузили Пашку и сами залезли внутрь.
По сопкам трясло нещадно, хотя дядя Гоша старался не растрясти. Пашка стонал время от времени. На переправе, у самой дороги уазик встал намертво. Дядя Гоша вышел из машины, по-хозяйски обошел ее со всех сторон и сообщил:
- Всё. Хана. Не проедем. Раскисло все. Никак нам в Печенгу.
Максим Максимыч закурил, не глядя на уже серое Пашкино лицо.
- Рубить будем? – не выдержал Серега – я в кино видел. Там мужику отрубили. Без ноги остался, но живой.
- Дурак ты, Серега. Куда мы его обрубленного денем? Обратно на буровую? - одернул его Максимыч – Дядя Гоша, отсюда до Сейдозера далеко?
Водитель прикинул что-то в уме и с сомнением отозвался:
- Да килОметров 17 будет. А что?
- Доедем? – настаивал Максим Максимыч
- Должны.
- Поехали. – решил бригадир. – дядьГош, ты, главное, на озеро правь, а там я на месте скажу, куда.
- Толкните машину назад. – скомандовал дядя Гоша.
Бригадир и Серёга налегли на буханку и в раскачку, раза с шестого вытолкали из грязи. Пашка в машине уже даже не стонал.
- Ничего, потерпи, Паш. Не долго осталось. Может и доедем. – выдохнул Максим Максимыч, вытирая забрызганное грязью лицо.
Машина настойчиво перла вперед. Один раз мимо прошло небольшое стадо оленей. При виде их бригадир заметно приободрился.
- Максимыч, а если не довезем? Куда его? В тундре бросать? – начинал сомневаться Серёга
- Типун тебе на язык! Довезем! – сплюнул через плечо дядя Гоша – Куда везем-то, Максимыч?
- Да погоди ты, сам хочу понять. Вон там справа, горы видишь?Нинчурт и Куамдеспахк, вроде как ворота. Там Сейдозеро. А нам к реке. К реке, дядь Гош, туда. Там он живет. Раньше жил. – вертел по сторонам головой бригадир.
Уазик шел по тайге. Густые мохнатые ели с редким березовым подлеском совсем негостеприимно шумели на нарушителей тишины.
- Вон там! Стой! – внезапно закричал бригадир, замахав рукой куда-то вперед. – Ждите меня.
Водитель и Серега пытались высмотреть что-то, что привлекло внимание Максима Максимыча, но видели лишь поваленные вековые ели и тощий березняк.
Уазик остановился там, где было велено, Максим Максимыч выскочил из пропахшей близкой смертью, табаком и дизелем буханки на свежий, внушающий надежду вместе с хвоей, холодной водой воздух. Потоптавшись у двух поваленных крест на крест стволов, он ловко нырнул куда-то внутрь и долго не возвращался.
- Чего он там, дядь Гош? – наконец не выдержал Серёга. – Чего он в эту берлогу залез?
- А я знаю? Сказано ждать. Ждем! – отрезал водитель
Пашка на полу шумно задышал и закрутил головой, сжав зубы.
- Потерпи, Паш, потерпи! Максимыч знает чего-то, помогут тебе. – уговаривал то ли его, то ли себя Серёга.
Над тайгой поднялся ветер. Макушки гнулись в сторону Сейдозера, цепляясь друг за друга. Наконец из-под поваленных стволов показалась голова Максимыча, потом он сам, а за ним вылез невысокий крепкий пожилой мужик в малице и сине-белой замызганной шапке-петушке.
- Вот, дядя Коля, вот он. – сказал бригадир, распахивая дверцы буханки.
Мужик бесцеремонно размотал Пашку из одеял, скинул с него мокрую от пота куртку и уставился на рану. Он принюхался, несколько раз с шумом втянул в себя воздух и немедленно сплюнул.
- Плохо, очень плохо. – сказал он с необычным акцентом
Все замолчали, даже стонавший на полу Пашка.
- Куда ж нам с ним теперь? – бесцветно проговорил Максим Максимыч
Дядя Коля посмотрел куда-то поверх головы Максимыча, сдвинул на затылок петушок и почесал голову.
- Никуда. Не доедет он теперь никуда. Значит так надо было. Духи его сюда привели. Несите внутрь.
Серега с Максимычем с трудом затащили в крошечную избушку под елками Пашку и немедленно вышли обратно.
- Теперь едь. Через три дня приезжай. Если завтра не помрет, значит все хорошо будет. – сказал снова куда-то вверх обитель избушки между елок.
- Не помрет, да, дядь Коля? – с надеждой спросил бригадир
- Буду за него просить. – неопределенно ответил он и добавил уже на прощание – Одеколону мне привези, три пизирька. С цветами. ОНИ с цветами любят.
- Понял. Все будет. – обрадовался Максим Максимыч и подтолкнул Серёгу в Уазик.
Когда уезжали, Серега все с тревогой смотрел назад, на синюю шапку стоящего дяди Коли.
- А он кто? – наконец спросил он заметно повеселевшего Максима Макисмыча
- Он – лопарь, большой человек в здешних местах. Знахарь, шаман, нойда по-ихнему, по-лопарьски. В восемьдесят восьмом я служил тут недалеко, в части прапорщику ногу разорвало, в больнице сказали ампутация. И тут бабка-санитарка одна тихо так и говорит, к нойде Мыккла, к нему, дяде Коле в общем везите. Повезли. Он тогда в избушке на Ловозере жил. Спас ногу. Страшная она потом конечно стала, кривая, короче другой, зато живой прапорщик и с ногой. А доверили б врачам и все. Скачи на деревяшке, как Буратина. Потом я много про него чего слышал и от наших, и от лопарей, что там, за озером оленей пасут. – пояснил Максим Максимыч
- Дай бог, нашего Пашку спасет. – сказал дядя Гоша – Чтоб живой и с рукой своей. А то такой молодой, головастый…Жалко его. Загубить жизнь из-за паршивого гвоздя.
- Ничего, мужики, нормально. Дядя Коля сказал одеколон привозить. Для духов значит. Верит, что Пашку вытащит. Иначе б не просил. – ободрил бригадир. – главное, чтоб до Печенги добраться, а то где ему этот одеколон искать.
Уазик трясся и рычал, разрезая тайгу.