«Человечество, смеясь, расстаётся со своим прошлым». Это высказывание приписывают Марксу, но, когда цитируют первоисточник, смысл мне кажется немного другим. Посудите сами: «…Почему таков ход истории? Это нужно для того, чтобы человечество весело расставалось со своим прошлым». В первом случае как будто констатация некой закономерности: расставаясь со своим прошлым, человечество ВСЕГДА смеётся. А во втором – что-то ещё НУЖНО для того, чтобы расставаться весело. Ну да ладно, мне только Маркса трактовать! «Капитал» в своё время так и не осилил. Лучше попробую вспомнить, как мы тогда «смеялись-расставались» и что нам ещё нужно было, чтоб совсем уж весело расставаться. Надо признать – причин хватало. Нет, не для звонкого, радостного, белозубого смеха, каким смеялись положительные герои ранних советских фильмов. Скорее – для иронических ухмылок, ехидного хихиканья, глумливого пересказывания очередных ляпов тех, кого считали «не нашими» и снисходительного подсмеивания над ляпами «наших».
Интересно получается: сама перестройка - это период расставания с прошлыми временами застоя. Расставания целенаправленного, управляемого сверху, активно поддерживаемого СМИ, мастерами культуры (особенно уровня кавээнщиков), частью народа (не столь активно, осторожно). И как, веселились? Ну… как-то не очень весело. Нет, работники сцены старались вовсю! В какой-то театральной постановке паровозик с вагончиками по сцене катился, на одной платформе гробик стоял с телом Ленина. Умора! Молодая поросль как отрывалась: вместо опостылевшего лозунга «Партия – наш рулевой!» вчерашний кавээнщик самозабвенно кричал: «Партия, дай порулить!». Остроумно, а главное – как смело! Ведь ещё лет пять назад за это бы… А вот ещё – двое пляшут на… портрете Брежнева, яростно топча его ногами. Ещё омерзительнее: несколько наших эстрадных певичек и певунов издевательски кривляясь поют по очереди, по строчке гимн Советского Союза. Похвастаться мне нечем, сам немало глупостей тогда наговорил, наделал, кумиров на час себе сотворил. Но уже тогда подобные вещи укладывались для меня в понятие лакейства: когда барин был в силе, лебезили перед ним, в струнку вытягивались, на конюшне пороть себя позволяли. А постарел барин, в опалу попал, стал неопасен – тут и кукиш можно показать, и обозвать. Поначалу лучше исподтишка, осторожно: мало ли что! До сих пор к «безудержно смелой», чересчур громкой критике недавнего прошлого (когда эта критика стала уже абсолютно безопасной и беззубой) отношусь с легкой брезгливостью, считаю проявлением лакейства. А вот совсем другое – стихи Тимура Кибирова «Л. С. Рубинштейну». В них тоже много сарказма, ёрничанья. Но наполнены стихи другим – искренней болью за умирающую страну. «Эх, полным-полна параша! / Нам её не расхлебать! / Не минует эта чаша. / Не спасти Отчизну-мать. / Всё проходит. Всё конечно. / Дым зловещий. Волчий ров. / Как Черненко, быстротечно / и нелепо, как Хрущёв, / как Ильич бесплодно, Лёва, / и, как Крупская, страшнО! / Распадаются основы. / Расползается г…но.»
Мне сейчас вспоминается, что и в народе популярность многочисленных анекдотов о «дорогом Леониде Ильиче» стала куда меньше, чем при жизни Брежнева. Хотя теперь их стали в прессе публиковать, хотя рассказывать их стало абсолютно безопасно. На многочисленные «ррразоблачения», льющиеся непрерывным потоком с телеэкранов и газетных полос, реагировали скорбным покачиванием головы, репликами «как же нас обманывали всю жизнь». А вот частушек и новых анекдотов не генерировали, старых хватало. Тут на ум приходят два высказывания, которые прочёл вдогонку за марксовым: «Человечество смеясь расстаётся с прошлым, чтобы со слезами вспоминать о нём в будущем». (Борис Крутиер), «Человечество со слезами расстаётся со старой дурью, радуясь счастливым смехом новой». (Аркадий Давидович). Метко сказано! Получше, чем у Маркса.
Но довольно скоро на горизонте замаячило уже расставание с «периодом расставания». Второе расставание с недавним прошлым, которое никто не торопил, не подгонял, но приближалось оно очевидно и неотвратимо. Если говорить про смех, как признак расставания (по Марксу), то первые «смешочки» в народе прорывались уже в самом начале перестройки. Поначалу добродушные, доброжелательные даже. Подсмеивались над простонародным говором лидера, иронизировали над его «углУбить», «нАчать». А вот к его безудержной говорливости отношение поначалу было разным. Разговоры с народом (первый был в тогдашнем Ленинграде прямо на улице) многим импонировали.
А тут ещё в газетах появилось – после бесед с рабочими там-то и там-то производительность труда на этих предприятиях возрастала. «Может, действительно это поможет? Там поговорит, здесь поговорит, какой-то толк будет» - высказал робкую надежду мой приятель. А вот другой знакомый, москвич, занимавший высокие посты по комсомольской и партийной линии, по своей работе постоянно на встречах с Горбачёвым бывал, его выступления слушал – вспоминал о них с ужасом: «как разговорится, такую ахинею несёт, такой бред! И Раису Максимовну цитирует, и про бабушку свою рассказывает!» Ну, может преувеличивал мой знакомый… Но, судя по тому, что сам слушал по телевизору – не сильно преувеличивал. Поначалу к его речам большинство относилось терпимо, куда большее неприятие вызывала неуклюжая антиалкогольная кампания.
Опять пошли анекдоты. Числом, правда, много меньше, чем про Брежнева. А вот по жёсткости – покруче. «Группа оперативников во главе с Жегловым окружила Госдуму. Жеглов: «Первым выходит Горбатый! Я сказал – Горбатый!»
Да, добродушие иссякало, росло раздражение. Было отчего. Куда ни глянь – всё хуже и хуже становится. А вместо конкретных дел одна болтовня, глуповатые лозунги, призывы. Среди них вдруг выскочил один, что называется – по делу: «Как бы не заболтать перестройку!» Куда там – именно этим и занимались. «Прорабы перестройки… прожектор перестройки… торможение перестройки… ещё не перестроились…» Какой-то неумный лепет вместо конкретных дел. Пример – борьба с «бюрократами», надо же народу назвать виновных во всеобщем бардаке. «Вы на них снизу давите, а мы на них сверху надавим» - призыв генсека цитирую почти дословно. Таким образом бюрократами были объявлены некрупные начальники, ИТР. До больших шишек работягам всё равно не добраться, своих дави, ату их! И этот призыв прозвучал во времена полного упадка дисциплины, разгула безнаказанности лодырей, пьяниц! «Ща мы вам покажем, как дисциплину с нас требовать! У, довели страну, бюрократы несчастные!» Пару случаев сам наблюдал. Наш пробоотборщик грубейшим образом нарушил правила безопасности в шахте, при разборе его поступка на общем собрании выступил «в духе перестройки» с пламенным призывом к рабочим: «Посмотрите, как меня, рабочего человека, эти бюрократы… Не то нынче время, не верьте им!» Основная масса собравшихся его не поддержала: ещё не все перестроились, наверное. Но ведь находились наивные, принимавшие весь этот словесный поток близко к сердцу. «Правильно Горбачёв говорил, правильно: перестройку надо каждому начинать с себя! Вот ты, например, почему то-то и то-то не делаешь?!», - «Марья Ивановна, да вы что-то не поняли! Он говорил – с себя надо начинать, а не с меня!» И, наконец, венец глубокомыслия генсека: «Что такое перестройка? Это когда каждый хорошо выполняет свою работу на своём рабочем месте!» Ну, наконец-то объяснили! А мы-то думали…
Какое всеобъемлющее это выражение: «маразм крепчал»! Не очень конкретно, но иногда лучше и не скажешь. Уверен, что внезапная, почти всенародная любовь и вера в Ельцина объяснялась массовым отвращением и отталкиванием от того, что творилось тогда в стране. «С привилегиями борется, на трамвае с простым народом ездил – наш мужик! Вот кто нас спасёт!» Кстати, более поздний вариант того анекдота, про окруженную Госдуму: «Ельцин среди вас есть? – Вот он, вот он! – Пригнитесь, Борис Николаевич». И - из пулемётов по остальным. Сегодня думаешь – глупость, дикость. Но вспомнишь подробней то время и с большим пониманием к подобному творчеству отнесёшься.
А как там с «весельем при расставании» дело обстояло? Ну, часть творческой интеллигенции дружно и натужно продолжала изображать веселье и ликование, в том числе и по поводу нахлынувшей свободы, отмены всяческих опостылевших запретов.
Хороший, умный писатель-сатирик, читая новый рассказ со сцены, изображал диалог… с собственным половым членом (не очень завуалированно). Это только потому запомнилось, что писатель действительно талантливый, а уж что там другая эстрадная братия вытворяла! Про пляски на костях Советского Союза я упоминал.
Невдомёк им всем было, что время прощания с Союзом уже закончилось, началось прощание со столь полюбившейся многим перестройкой.
Ну а мог ли я тогда в стороне остаться, не позубоскалить хоть немного (это вообще одно из любимых моих занятий)? Талант невеликий, ну да ладно – не судите строго. На большую сцену, на телевидение не рвался, всего лишь навсего для нашего домашнего (на четыре семьи) театрика «пьесу» написал. (Впрочем, после того, как посмотрел новогоднюю «Небриллиантовую руку» мне ни за какое своё творение уже не стыдно. На фоне этого … любой незамысловатый анекдотик шедевром покажется). Ну так у нас сложилось – едва детки наши говорить научились, не все ещё разборчиво, мы их и себя под новый год забавляли: текст первой пьесы на четверти страницы умещался. Дальше – больше, детки подросли, взрослые тоже вроде бы поумнели. «А не поднять ли нам, братцы, животрепещущую тему – перестройку нашу?» - «А чё, и поднимем!» На этот раз моя пьеса аж на трёх страницах едва уместилась. Итак, в некой стране Дурындии начался долгожданный процесс «перекладки». (А ловко я замаскировал, правда? Не придерёшься, «врага перестройки» не пришьёшь). Тревожным рефреном звучит: «Цветёт Дурындия! Но как ни гадко – есть торможенье у процесса перекладки!» Примерно то же и на нашем телевидении постоянно восклицали. Но жаждущие перемен силы, прежде всего молодёжь, грудью встали за перестройку (перекладку). В то время у телерепортёров возникла дурацкая мода – беря интервью у более-менее известной личности, непременно спросить под занавес: «А как вы относитесь к року?» Эдакая проверка на вшивость: щас мы узнаем, насколько ты действительно прогрессивный, передовой, широко мыслящий! Помню, моего приятеля это просто бесило: «Почему я непременно должен к року как-то относиться?!!» Согласен с ним, но в пьесу, конечно, вставил: «Впервые вышла на большую сцену / рок-группа «Хочем перемену!»
Мишени для разящей пафосной критики подобных групп были какими-то, на мой взгляд, неопределёнными, неконкретными. Вот и у нас: «Купил девятку дядя Ваня. / Теперь он дремлет на диване. / Он на диване дремлет сладко. / Зачем такому перекладка?» Реальный дядя Ваня из нашей компании действительно купил тогда девятку, но вряд ли этой критики устыдился. Но уж совсем беззубыми были частушки-перекладушки, исполняемые нашими маленькими активисточками Илоной и Аксоной: «Покупала я салат, оказался горьковат. Продавец созналась: Я не переклалась», «Случай тут произошёл, с рельсов паровоз сошёл. Стрелочник сознался: Я не переклался», «Ох, негладко идёт перекладка!» А в реальности наши активисты перестройки, вдохновлённые заявлением «у нас нет зон, запретных для критики»
действовали похоже - смело разили своей сатирой… стрелочников. Забираться повыше было опасно, пару случаев это наглядно показали.
Хотя… нет, очень смелая и громкая критика одного человека принесла наконец плоды (догадываетесь, о ком я говорю?) Но уж такими горькими оказались вскоре эти плоды… лучше б не приносились.
Вот так мы и посмеялись, прощаясь с прошлым. Невесело, неостроумно хихикали, пока совсем не до смеху стало. «Провожали – веселились. Оглянулись – прослезились».
Ой, кажется, я стихами заговорил. Не к месту, не к месту. Интересно, а как вам вспоминаются те времена в плане «весело – невесело»? Напишите, сравним.