Я лежу и улыбаюсь. Конечно, местечко для улыбок вовсе не подходящее, момент жизни не очень перспективный, а компания лишь избирательно приятная. Но я улыбаюсь – давно мне не было так хорошо.
Мрачное место, иначе не скажешь – нечто среднее между хосписом и кладбищем. Лишь некоторым попавшим сюда может исключительно повезти в виде парочки коротких прогулок на волю и всё – вместе со всеми – «станция Дровяная, поезд дальше не идет». По мне уже без никаких сомнений – больше никаких выходов в свет не предвидится, двери за мной закрылись окончательно. Но моя улыбка ни на йоту не утратила своей ширины.
Нестройный гул множества голосов товарищей по несчастью – вовсе не располагает к веселью. – В основном, слышны стенания по поводу незаслуженности – мол, я не хотел, меня заставили. Нередок плач сожаления по пролитой крови, иногда раздаются дикие вопли жаждущих вырваться отсюда, чтобы и дальше крушить, да ломать. У тех, кто способен сносить местную вечную тоску бездействия молча — тишина выходит сосредоточенной, угрюмой или немного напыщенной…
А я улыбаюсь. И улыбаться буду долго.
Даже в детстве, нежном детстве, никогда не бывало мне настолько радостно. Предвкушения и восторженные ожидания юности омрачались сводящим с ума и изрядно затянувшимся бездействием – по этой причине мечтательные улыбки были не долгими, да и сошли, в итоге, на нет. История моего появления, звучавшая почти на каждом семейном торжестве, а зачастую и по выходным дням – долго вселяла уверенность в исключительность уготованной мне судьбы, подхлестывала воображение, рисуя яркое будущее, однако, и порядком успела надоесть за долгие почти два десятилетия.
У некоторых чистенькая бархатная юность всё же меняется на вожделенную кожу кобуры и портупеи, а у немногих – на грязные замасленные портянки, впрочем – хорошо защищающие от старения. Но совсем единицам первой картинкой взросления врезаются в память разбрызганные по стене посредством тебя мозги сразу двоих, желавших «отомстить» тому, чьи руки тебя холили и лелеяли больше десяти лет. Трудновато, несмотря на врожденную стальную сущность пережить такое, но радует отсутствие разочарования в своей принадлежности к такому же стальному человеку. За такое не страшно из бархата перекочевать в те самые промасленные тряпки, да в пусть и сухом, но подвале оказаться надолго.
И лишь еще через двадцать лет снова познал я нежность любви, чистой и наивной, настоящей. Как восторженно на меня смотрели, как гладили и ласкали чуткими пальчиками! И как скоро это кануло в лету! Утонул мальчуган. Дед, недосмотревший за ним на рыбалке, до меня не дошел – инфаркт на пороге свалил, и я растворился в промасленной тьме почти на тридцать лет…
- Понимаешь, начальник, это для тебя они – заместитель губернатора, уважаемый бизнесмен-риелтор и неопознанный пока еще потерпевший, а для меня они – три урода. Не гражданина, не человека, а именно урода. Один двадцать лет назад мою жену на девятом месяце сбил. Я как раз в госпитале дожидался, пока культи после Ачхоя заживут и думал – как безногий инвалид семью кормить будет? Второй – еще через пару лет у меня, у пьяного, квартиру купил за бесплатно, на улицу выставил, – вспоминал безногий дядя Саша в кабинете следователя-старлея три часа назад, а я лежал вот так же, как и сейчас, в целлофане, и тоже вспоминал.
Вспоминал, как тем самым холодным летом заявились к заслуженному смершевцу, желая удавить его почему-то именно на подтяжках, выловленные им и отправленные народным судом в лагеря прихвостни нелюдя-Стёпки. Вспоминал, как изобразил гроза шпионов душу, ушедшую в пятки, но поскольку не лыком был шит – закатал им в лбы обоим свинца. Вспоминал, как он много позже давал подержать меня внуку, как спрятал в подпол накануне рыбалки, и как они с нее не вернулись…
Надрывный голос дяди Саши вернул меня обратно на стол в кабинет следователя:
- Третий? Третий – самый «лучший» из них! Хозяин ночлежек для нищих! За всё выпрошенное на улицах выдает мне стакан пойла, кусок хлеба и вонючую койку, а остальное — себе гребет! Отгребся нынче! Они-то, трое этих упырей – давно спелись ведь втихаря, а недавно совсем страх потеряли и в «Усладе охотника», не таясь, ужинать повадились. Я, когда пару лет назад в подвале его нашел, - кивнул в мою сторону дядя Саша, – то ни минуты не сомневался, что он не просто так мне попался. Я призовые места на окружных соревнованиях брал из пистолета, мне в упор подкрадываться ни к чему. И вихлять мне ни к чему – мне в тюрьме намного хуже не станет. Хочешь, я еще и остальных на себя возьму, если числятся за ним?
Старлей молча дописал протокол, дядя Саша, не глядя, его подмахнул и нас с ним развели. Лежу я теперь здесь, в хранилище вещдоков, и улыбаюсь. И кажется мне, что дядя Саша в своей камере тоже лежит и улыбается.
Кстати, к черту мрачные мысли вообще! Я исключителен изначально! Я — «Тульский Токарева»! Всего пять патронов из меня выпустили – и все в головах у гадов оказались! А ведь есть еще патроны в магазине, да и доснарядить его можно – может годков через несколько – еще кому сгожусь сделать мир лучше!?