Белые цветы, словно рассыпанные по зеленой траве искры люрекса, мерцают в тени деревьев. Осень наступает уверенно, но эти маленькие храбрецы продолжают цвести, бросая вызов времени. Одуванчики поднимают свои золотые головки навстречу холодному ветру, а где-то высоко в ветвях звонко щебечет маленькая птичка.
Я смотрю вокруг, пытаясь уловить ту самую гармонию природы, которую так точно передавали великие писатели, но слова отказываются складываться в строки. «Черт побери, из меня никакого Пришвина!» — думаю я, но что еще остается делать, когда моя соседка по комнате, Варвара Алексеевна Чилимова, принимает у себя гостей?
Дочь с зятем и маленькой внучкой приехали сегодня утром, и я, чтобы не мешать их радостной встрече, тихо выскользнула из комнаты. Третий час блуждаю по окрестностям санатория, наслаждаясь осенним воздухом и тишиной. Телефон разрядился, электронную книгу забыла взять... Хоть об березу головой бейся!
И вот, наконец, вижу, как семья Чилимовой выходит из корпуса. Дочь останавливает меня:
— Извините нас, пожалуйста, что так долго вас оставили одну...
— Да ничего страшного, — улыбаюсь я, стараясь быть максимально искренней. — Прогулка была чудесной.
Вернувшись в комнату, ставлю телефон на зарядку и переодеваюсь в домашнюю одежду. Вскоре возвращается Варвара Алексеевна и начинает извиняться:
— Прошу прощения, что заставили вас ждать. Давайте ужинать вместе, я закатим настоящий пир.
— Варя, ну зачем такие хлопоты? — пытаюсь отказаться я.
— Не смейте отказываться! У меня столько всего привезли, что одной мне никак не справиться, — возражает она, открывая холодильник, полный деликатесов. — Балык, буженина, сыры разных сортов, рыба... А вот и инжир! Мой любимый!
Варвара берет в руки фиолетовую ягоду, покрытую легким белым налетом, откусывает кусочек и закрывает глаза от удовольствия. И вдруг ее лицо искажается, и слезы начинают катиться по щекам.
— Что случилось? Дома неприятности? — встаю я с кровати, волнуясь.
Соседка мотает головой, продолжая плакать все сильнее.
— Варя, может, стоит позвать врача? — спрашиваю я, не понимая причины ее слез.
Наконец, сквозь рыдания она произносит:
— Я не заслуживаю такой дочери...
Я смотрела на свою соседку с нескрываемым удивлением. Передо мной стояла женщина, которой едва перевалило за сорок, но выглядела она гораздо моложе своих лет. Её дочь, безусловно, была настоящей жемчужиной — умной, воспитанной, ухоженной, словно проведшей не одну неделю в фитнес-зале и кабинете косметолога. Она олицетворяла собой современную городскую девушку с интеллектом и амбициями, которая наверняка увлекается чем-то общественно полезным, например, борьбой против использования пластиковых пакетов или опекой приюта для собак. Такие девушки всегда вызывали во мне искреннее восхищение. Но почему же эта очаровательная Чилимова вдруг решила, что недостойна своей дочери?
— Если бы вы знали, откуда моя девочка меня вытащила... — произнесла Варвара Алексеевна, утирая набежавшие слезы. — Я даже не представляю, где бы оказалась сейчас без её помощи.
Я невольно закрыла глаза, предчувствуя, что сейчас придётся выслушивать длинную историю о каком-то тяжелом заболевании. Список симптомов, результаты анализов, диагнозы, традиционные методы лечения вперемешку с народной медициной и гомеопатией... Что может быть скучнее рассказов о чужих болезнях?
Однако первые слова Варвары мгновенно привлекли моё внимание.
— Возможно, я до сих пор лежала бы пьяной под забором, как моя подруга детства Зоя, — сказала она, откладывая недоеденный инжир и прячась руками между коленей. — Или, скорее всего, ходила бы постоянно в синяках и ругалась матом, как многие мои одноклассницы.
— Вы рисуете довольно мрачную картину, — содрогнулась я.
— Для Агафоновки, где я родилась и выросла, это вполне обычная история, — продолжила Варвара. — В нашем городе этот район — настоящий позор. "Агафоновские босоты" — так нас называли. Это частный сектор в его худшем проявлении. Уже много лет говорят о сносе этих домов, поэтому последние десятилетия никто не вкладывал туда ни копейки. Разбитые дороги, отсутствующие тротуары, покосившиеся столбы, шаткие заборы, дома, поделённые на несколько семей... Никто отсюда не уезжает, никто ничего не чинит. Все ждут, когда их переселят в новые квартиры. Поэтому и работу хорошую никто не ищет. Зачем? Ведь неизвестно, куда тебя переселят...
— Увы, таких районов полно по окраинам крупных городов, — вздохнула я.
Агафоновка... Одна из тех забытых богом деревень, где жизнь течёт медленно, словно река, покрытая ледяной коркой зимнего безмолвия. Повсюду царило повальное пьянство, воровство и грабежи стали обыденностью. Отец моей собеседницы, с тремя судимостями за плечами, был типичным представителем этого мрачного места. Он пил беспробудно, почти не работая, поднимал руку на жену и дочерей. Но для местных жителей это было нормой, привычным фоном их серых будней.
— У всех моих подруг отцы, а у некоторых даже матери, знали вкус тюремной баланды, — горько усмехнулась Чилимова. — А вот у Светки Абрамовой бабушка вообще была вся в татуировках. Старушка пользовалась большим уважением среди местных, можно сказать, была в авторитете.
— Да, районец не из лёгких, — покачала я головой, чувствуя тяжесть в груди.
— А что наша школа? Настоящее логово диких зверей! — Чилимова широко распахнула глаза, будто перед ней вновь предстали картины прошлого. — Туда ссылали всех отбросов общества. Угроза перевода в нашу школу звучала страшнее любого проклятия. В каждом классе были второгодники, да ещё и третьегодники. Мужчины с усами, еле знающие азбуку, сидели рядом с детьми. Учёба? О чём вы говорите! Тут главное было дотянуть таких учеников до восьмого класса, чтобы их не увели в наручниках прямо с уроков. Это считалось настоящим достижением педагогов. А сами учителя... Что ж, они соответствовали своему контингенту. Крики, унижения, побои — это было обычным делом. Надсмотрщики, а не наставники. Один из них, Забоев, изнасиловал и чуть не убил семиклассницу прямо в своем кабинете. Скандал замяли, и его перевели к нам.
— Невероятно! Родители должны были взбунтоваться!
Чилимова лишь махнула рукой:
— Никто даже бровью не повел. Изнасилования здесь и преступлениями-то не считались, если только жертве не нанесли серьёзных увечий. Многие девушки проходили через это, но никто не жаловался. Общественное мнение всегда было на стороне насильника: мол, сама виновата, оказалась не в то время не в том месте...
Её голос дрогнул, глаза потемнели, и я поняла, что больше вопросов задавать не стоит. Всё было слишком очевидно.
— Школьные годы остались позади, словно последний осенний лист, сорванный ветром времени. Наша школа была одной из последних в городе, где еще учились до восьмого класса. Старшие классы опустели — никого не осталось. Кто-то отправился в строительные училища, другие выбрали швейные курсы, а самые смышленые пошли в торговый колледж. Но мои родители решили иначе. Они отправили меня работать на завод, даже не дав шанса выбрать свой путь.
В вечерней школе я встретила своего будущего мужа. Мы начали встречаться, и вскоре я узнала, что жду ребенка...
Варвара Алексеевна погрузилась в свои воспоминания, словно забыв о том, что рядом сидит её единственная слушательница. Её голос звучал тихо, но уверенно, словно она рассказывала эту историю самой себе:
— Андрей, конечно, не горел желанием создавать семью так рано. Но мой отец, вернувшись из очередной отсидки, решил взять ситуацию под контроль. Он сломал об Андрея скамью — обычное дело в нашем районе.
— Что значит "сломал"? — удивленно спросила собеседница.
— Скамейку! — уточнила Варвара Алексеевна. — Это привычная традиция в наших краях. Здесь тесть может подраться с зятем, невестка — со свекровью, а соседи часто выясняют отношения между собой. В общем, мы с Андреем поженились. По местным меркам жили вполне сносно. Его пренебрежение ко мне, оскорбления, случайные удары — все это считалось нормальным. Главное, что кости целы, зубы на месте — значит, живем хорошо. Только однажды, когда родилась Марина, мне действительно досталось. Мужчины, у которых рождаются дочери, здесь считаются неудачниками. Андрея дразнили, и он не смог сдержать злость. Свекры тоже были недовольны. У них ведь еще два сына, и они считали, что справились отлично. А моя мать даже называла внучку "мокрохвосткой". Никто не радовался появлению Марины. Даже я... — Варвара нервно сглотнула, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. — Даже я. Я так хотела угодить всем, что первое время постоянно задавала себе вопрос: "Почему она не мальчик?" Эти мысли до сих пор мучают меня. Позже, конечно, я полюбила её всей душой, но те первые месяцы... Никогда себе этого не прощу!
Чилимова медленно промокнула вспотевший лоб тонким шелковым платочком, чуть прищурив глаза от яркого света, затем оперлась подбородком на ладонь, задумчиво глядя вдаль.
— Ох, моя крохотная ласточка никогда не доставляла хлопот… — голос Чилимовой стал мягким, словно тёплый летний ветерок. — Даже свекровь дивилась: мол, ребёнок растёт, а никаких капризов, никаких детских истерик. И пошла она раньше срока, и говорить начала быстро, да так разумно, будто взрослая. Помню, когда все пытались выведать у неё: "Кого ты больше любишь — папу или маму?" — наша дочка всегда улыбаясь отвечала: "Больше всех я люблю кроликов. У них такие длинные ушки". И все смеялись, и никто не обижался. А однажды дочка привела меня в укромное место во дворе и прошептала на ухо: "Мама, я больше всех тебя люблю, даже больше солнца. Только ты никому не рассказывай, а то они обидятся". Ей тогда едва ли исполнилось три годика, но она уже всё понимала, — Чилимова тихонько смахнула слезинку, скользнувшую по щеке.
— Потом пошла Маринка в детский сад, и сразу же стала звездочкой утренников. Быстро запоминает стихи, поёт, танцует. Начали ходить в школу, и тут уж радости моей не было предела — сама учится, одни пятёрочки домой приносит. Окончила третий класс, вызывает меня к себе учительница, Людмила Георгиевна. Хорошая женщина была, но жизнь её загнала в угол. Подхватила туберкулёз и ушла из жизни, ей ещё и сорока не стукнуло. Говорит мне: "За всю мою пятнадцатилетнюю работу такого ребёнка, как твоя Марина, не встречалось. Переведи её в другую школу, где она сможет развиваться дальше. Здесь ей ничего не светит. Со следующего года в нашем классе будет пять второгодников, включая братьев Одношевиных". А эти ребята были известны всей округе своей безбашенностью. Но стоило мне только упомянуть о переводе, как дома поднялся такой переполох, что я подумала — нас обеих убьют.
— Почему? — недоумевала я. — Разве не естественно стремиться дать своему ребёнку самое лучшее?
— А мои родственники просто взбесились: "Как это так, твоя выскочка слишком хороша для той школы, где учились все мы?" Доченька сжалась в комок, словно испуганное животное, её огромные глаза были полны недоумения и боли. "Бабушка, дедушка, разве мне нельзя быть хорошей ученицей?"
В общем, досталось нам тогда по полной. Так и шла бы моя Марина в шестую школу, неизвестно, чем бы всё закончилось. Но вот удача повернулась к нам лицом, и рассказать об этом невозможно словами, — светлела Варвара Алексеевна, погружаясь в воспоминания о том счастливом дне.
— К себе позвала меня крёстная, она ведь квартальная была, и сказала: "Дом твоей матери идёт под снос, там дорогу прокладывают. Она получит однокомнатную квартиру. Списки уже закрыты. Но я смогу вас с дочерью прописать, если ты срочно разведешься". Я разрыдалась. Никогда Андрей меня не отпустит. Дочь заметила моё состояние, вцепилась в меня, как клещ: "Почему ты плачешь?" Ну, я ей и рассказала, что у нас есть шанс вырваться из Агафоновки, получить своё жильё, хотя и небольшое. Только папа её ни за что на это не пойдёт. Тут моя умница и предложила: "А ты его, мама, на слабо возьми. Я слышала, как дядя Юра с дядей Женей, когда они в гараже водку пили, говорили, что он всё сделает, если его на слабо взять". Ей было всего десять лет, а какой ум! — с восторгом покачала головой Чилимова. — Подумала я и решила рискнуть. Вечером того же дня придираюсь к нему и говорю: "Ты только на словах такой смелый. А попробуй сделать хоть что-нибудь ради меня, даже если это будет фиктивный развод, чтобы я не ушла от тебя". О, как он взорвался! "Я тебе дам и настоящий развод, только не смотри на меня больше!" На следующий день тащу его писать заявление. Судья, увидев синяк, который мне навешал Андрей, даже времени на примирение не дала, развела нас в два счёта.
— Ну как, успели всё сделать? — с лёгким нетерпением вырвалось у меня.
— Да, успели! И выписались, и к маме прописались. Правда, она не особо обрадовалась. К тому моменту отец её ушёл, другой мужчина появился. Но долго мы там не задержались. Нас вызвали в исполком. Сказали: «Если готовы переехать в спальный район, ордер можем дать прямо сейчас. Если хотите остаться в Агафоновке, тогда придётся подождать около года, пока дом достроят». Мы с дочкой переглянулись и одновременно выпалили: «Сейчас!»
Переехали, обжились. Маринка пошла в лицей. Директор там молодая, амбициозная, собрала лучших педагогов со всей округи, даже университетских профессоров приглашала для дополнительных занятий. Я уволилась с фабрики и устроилась работать ближе к дому. Год проработала в цехе, затем перешла в отдел технического контроля. Ещё через два года меня вызвал заместитель по производству, Семен Игоревич. Он сказал: «Твой начальник собирается уходить на пенсию, ему уже за семьдесят. Ты займёшь его место». Я рассмеялась: «Вам бы сперва взглянуть на мою трудовую книжку, узнать, какое у меня образование, прежде чем предлагать повышение». Тут дочка вмешивается: «А какое у тебя образование?» «Да какое... Никакого. Я тебя в восемнадцать лет родила. Тогда уж точно не до учёбы было».
Опять Маринка настаивала: «Мам, ну поступай!» «Куда мне идти учиться? Только чтобы всех смешить». «Но тебе ведь всего тридцать. Люди и старше поступают. Я должна же на кого-то равняться!»
Короче говоря, я отправилась к Семену Игоревичу за советом. Обсудили, поразмыслили. Он пообещал поддержку. Сначала я пошла на подготовительные курсы, а потом поступила на заочное отделение. Ох, как тяжело мне давались все эти синусы и котангенсы! Сотню раз хотела всё бросить. Но дочь, можно сказать, училась вместе со мной. Математика у неё всегда шла на отлично. В итоге я защитила диплом, а Марина поступила в университет. Единственное, что в ней осталось от Агафоновки, — это ранний брак. Сейчас молодёжь не спешит, а ей всего двадцать шесть, а уже двое детей. Мужа себе выбрала хорошего.
Варвара тяжело вздохнула, словно освобождаясь от давящего груза воспоминаний.
— Родные... Видимся мы редко, но каждая встреча оставляет осадок. Свекровь до сих пор не может простить мне того, что, как она считает, я обманула её сына Андрея. И хотя я ничего не взяла из их дома, ни на жильё не претендовала, ни алиментов не требовала, в глазах свекрови я осталась предательницей. После нашего развода Андрей начал пить, а вскоре привёл новую женщину, которая уже через несколько дней вступила в перепалку с его матерью, а отца отправляла куда подальше. Вся деревня Агафоновка тогда кипела от слухов...
Когда Варвара поступила в институт, соседи сначала посмеивались над ней: "Куда ей учиться, ведь её отец едва мог читать по слогам". Но со временем, увидев её упорство, стали подтрунивать над её матерью: "Федоровна, признайся, может, с кем-то студентом подгуляла? Откуда у тебя с Лешкой такая умница взялась?" Но вот когда Варвара защитила диплом и устроилась на работу, все решили, что теперь она станет высокомерной. Каждый визит в гости превращался в испытание: "Как это вы о нас вспомнили?" Если приносили сладости к чаю, слышали: "Зачем вам тратить деньги на эти излишества? Мы, простые агафоновцы, привыкли жить скромно".
Каждое слово Варвары встречало неодобрение: "По-вашему, грамотному, так выходит. А по-нашему, агафоновскому, совсем иначе". Даже когда Марина уговорила её съездить за границу, отдохнуть в Турции, Варвара ожидала, что вернётся домой под осуждающие взгляды всей деревни. И при этом были люди, которые могли себе позволить такие поездки, но предпочитали сидеть дома.
— Ах, такие мне знакомы! "Где родился, там и пригодился", "Всяк сверчок знай свой шесток".
— Да-да, и еще "Выше головы не прыгнешь", — кивнула Чилимова, едва заметно скривив губы. — По их мнению, раз уж я смогла прыгнуть выше, значит, я предательница.
— Ну ладно, свекрови, бывший муж... Но ведь мама, сестра-то гордятся тобой?
Варвара Алексеевна вздохнула, словно выпустив накопившуюся внутри тяжесть:
— Агафоновы ценят совсем другое. Кто больше выпьет и не упадет, кто что унесет с работы и не попадется. Мы с Мариной для них теперь чужие. Совершенно чужие. И разве можно гордиться тем, кого считаешь чужим?
В дверь тихо постучали. Мы обе вздрогнули от неожиданности и одновременно воскликнули:
— Да-да!
На пороге возник мужчина среднего роста, с короткими волосами и внимательными глазами, слегка прищуренными в лёгкой, но уверенной улыбке.
— Добрый день, дамы! Принимаете гостей?
Чилимова встрепенулась, будто проснувшись от задумчивого сна:
— О, Семен Игоревич! Как же так получилось, что вы здесь?..
— Рыбку ловили неподалеку с приятелями, решил заглянуть, посмотреть, как моя коллега обосновалась.
— Отлично обустроились! Соседка просто подарок судьбы. Позвольте представить вам нашего заместителя директора по производству.
«Рыбку ловил», — мысленно усмехнулась я, заметив его белоснежную куртку и тонкие, почти невесомые мокасины. Чувствовала, что сегодня мне предстоит вновь бродить по аллеям парка под тенистыми ветвями берез, пока этот визит не завершится.