Все таки, канун Рождества, поэтому очень коротко.
В 1947 году несостоявшийся музыкант и будущий Нобелевский лауреат Борис Леонидович Пастернак приходит в гости к пианистке Марии Юдиной. Мне ужасно стыдно, но о Юдиной я знаю совсем немного, а современники писали, что она была гениальной музыкантшей. А еще она была очень неординарно думающей и чувствующей дамой.
В 1919 году Маша Юдина, девушка из респектабельной еврейской семьи, переходит в христианство по результату собственных размышлений, после длительных разговоров с Михаилом Бахтиным. Бахтин - это наш русский Умберто Эко. Ему принадлежат такие литературоведческие понятия, как полифонизм, смеховая культура, хронотоп, карнавализация, мениппея.
Еще через 20 лет, во время Великой Отечественной, Мария Юдина решает уйти из музыки (не время сейчас!) и работать в госпитале. И понимает, что .... не сможет быть санитаркой. «Когда пришла в госпиталь, — вспоминала она, — обливала тяжелораненых слезами и помощи от меня не было никакой. Значит, надо искать другое себе применение». И она .... попросту продолжает делать то, что умеет больше всего: играть на пианино. Играет по радио, играет на концертах, а когда были командировки с концертами в блокадный Ленинград, расклеивала на московских столбах объявления: «Лечу с концертами в Ленинград. Принимаю посылки весом до 1 кг».
В 1947 году, в феврале, Мария Юдина пригласила гостей, и среди них был Борис Пастернак. Он сам вырос в музыкальной семье и не стал пианистом только потому, что слишком строго к себе относился: считал, что у него нет абсолютного музыкального слуха, в общем им было о чем поговорить.
В гостях у Юдиной Пастернак и прочел свое стихотворение, от которого, сколько бы я его не читала, у меня мурашки. Ради которого вся эта маленькая публикация и была затеяна.
Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было младенцу в вертепе
На склоне холма.
Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере,
Над яслями теплая дымка плыла.
Доху отряхнув от постельной трухи
И зернышек проса,
Смотрели с утеса
Спросонья в полночную даль пастухи.
Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звезд.
А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.
Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.
Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.
Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочета
Спешили на зов небывалых огней.
За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого, шажками спускались с горы.
И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали все пришедшее после.
Все мысли веков, все мечты, все миры,
Все будущее галерей и музеев,
Все шалости фей, все дела чародеев,
Все елки на свете, все сны детворы.
Весь трепет затепленных свечек, все цепи,
Все великолепье цветной мишуры…
…Все злей и свирепей дул ветер из степи…
…Все яблоки, все золотые шары.
Часть пруда скрывали верхушки ольхи,
Но часть было видно отлично отсюда
Сквозь гнезда грачей и деревьев верхи.
Как шли вдоль запруды ослы и верблюды,
Могли хорошо разглядеть пастухи.
— Пойдемте со всеми, поклонимся чуду, -
Сказали они, запахнув кожухи.
От шарканья по снегу сделалось жарко.
По яркой поляне листами слюды
Вели за хибарку босые следы.
На эти следы, как на пламя огарка,
Ворчали овчарки при свете звезды.
Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной снежной гряды
Все время незримо входил в их ряды.
Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.
По той же дороге, чрез эту же местность
Шло несколько ангелов в гуще толпы.
Незримыми делала их бестелесность,
Но шаг оставлял отпечаток стопы.
У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
— А кто вы такие? — спросила Мария.
— Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести вам обоим хвалы.
— Всем вместе нельзя. Подождите у входа.
Средь серой, как пепел, предутренней мглы
Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.
Светало. Рассвет, как пылинки золы,
Последние звезды сметал с небосвода.
И только волхвов из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.
Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.
Стояли в тени, словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.
Вдруг кто-то в потемках, немного налево
От яслей рукой отодвинул волхва,
И тот оглянулся: с порога на деву,
Как гостья, смотрела звезда Рождества.
цитируется по источнику
А дальше....
Никто не настучал, хотя могли бы. А Мария Юдина попросила у Бориса Пастернака (вот были тогда понятия о порядочности!) разрешения дать ей текст стихотворения, переписала его, и оно "пошло в народ". Стихи "эрили" на пишуших машинках "Эрика", переписывали от руки романтические девушки советского времени... И сама Мария Юдина нередко читала эти стихи в самом конце своих музыкальных концертов.
Дальше... Наверно вы и сами знаете - Пастернак потихоньку писал "Доктора Живаго", в 1955 году он передает его итальянскому издателю, в 1958 году за "Доктора" дают нобелевку, и его жизнь поэта в СССР заканчивается. Почти также, как это случилось с Мастером у Булгакова.
Признать, что присуждение Нобелевской премии роману Пастернака, в котором клеветнически изображается Октябрьская социалистическая революция, советский народ, совершивший эту революцию, и строительство социализма в СССР, является враждебным по отношению к нашей стране актом и орудием международной реакции, направленным на разжигание холодной войны.
Постановление Президиума ЦК КПСС «О клеветническом романе Б. Пастернака», 23 октября 1958 года
Представляете, как задело "Латунского и Лавровича" (персонажи из "Мастера и Маргариты", преследовавшие Мастера) послевоенной поры награждение Пастернака нобелевкой, если они раскрутили такую махину - целый Президиум ЦК КПСС, который в те времена был примерно как триумвират Михаила Мишустина и его первых десятерых заместителей. Решал все.
Вот дамы и господа, друзья мои, вы только представьте себе - откуда и куда мы пришли, если еще какие то шестьдесят с лишним лет назад принималось целое Постановление - считать поэта Пастернака врагом народа. А сейчас другой поэт Дмитрий "Быков" (хотя и не Быков на самом деле) пишет "И сам я был Отечеству под стать: мне было можно ничего не делать, а только жир копить и газ пускать." ..... и что? А ничего. Признали иноагентом, какой ужос-ужос. Вот какие мы теперь демократичные и толерантные. Дожил бы Борис Леонидович - ему бы, за Нобелевку, устроили бы чес по всей Руси великой!
На этой драматичной нотке я с вами прощаюсь до завтра. Завтра я буду писать о Девятом января, так что сами понимаете.... легко не будет. По прежнему жду ваших вопросов, предложений, замечаний и комментов.