Знаете, что бывает, когда два филолога спорят о "Мастере и Маргарите"? Правильно — летят клочки по закоулочкам! А если один из них — твой научный руководитель, а второй — ты сама, то ситуация и вовсе приобретает булгаковский оттенок. И вот как это было...
Февраль выдался на редкость суровым. Я сидела в кабинете профессора Званцева, нервно теребя потрёпанный томик любимого романа, и чувствовала, как накаляется воздух от нашего спора. Старые книги на полках, казалось, с интересом прислушивались к нашей перепалке.
— Александр Петрович, но вы же не можете отрицать, что Воланд — это метафора сталинской власти! — горячилась я, размахивая книгой так, будто это было вещественное доказательство моей правоты.
Профессор поморщился, как от зубной боли. В его уютном кабинете, пропахшем старыми фолиантами и свежесваренным кофе, падающий за окном снег казался особенно колючим — под стать нашему разговору.
— Нина, — он снял очки и устало потёр переносицу, — вот скажите мне, зачем вы пытаетесь затолкать гениальное произведение в прокрустово ложе политической аллегории?
Я растерянно открыла рот. Закрыла. Снова открыла, чувствуя, как краснеют щёки.
— Но все эти намёки... Критика бюрократии... Сцена в Варьете... Разве это не ОЧЕВИДНО?
— А-а-а! — профессор поднял палец, и в его глазах блеснул озорной огонёк. — То есть вы считаете, что Булгаков потратил двенадцать лет жизни, чтобы написать... фельетон о советской власти?
В его голосе звучала такая ирония, что я почувствовала себя первокурсницей, перепутавшей хорей с ямбом. Но природное упрямство не позволяло сдаваться.
— Но современный читатель...
— Современный читатель! — Александр Петрович вскочил и забегал по кабинету, как рассерженный кот. — А вы знаете, что говорил САМ Булгаков о современных ему читателях? "Они читают газеты и думают, что понимают происходящее!"
Он остановился у книжного шкафа и с какой-то особенной нежностью погладил корешок старого издания. Я невольно залюбовалась этим жестом — так гладят любимую кошку или перебирают чётки.
— Вот скажите мне, милая моя, — продолжил он уже мягче, — почему Воланд появляется именно на Патриарших? Почему именно в час жары? Почему разговор начинается с Канта, а не с, допустим, "Капитала"?
Я молчала, чувствуя, как почва уходит из-под ног. А профессор, воодушевлённый моим замешательством, продолжал:
— Потому что роман не о власти, дорогая вы моя. Он о вечном противостоянии веры и безверия, о природе добра и зла, о силе искусства и любви. Да, там есть сатира — но она лишь приправа к основному блюду! Это как борщ — без специй он пресный, но разве в специях его суть?
— Но... — попыталась возразить я.
— Никаких "но"! — он снова надел очки, и стёкла их сверкнули, как у того самого Воланда. — Вы же филолог, чёрт возьми! Вы должны видеть глубже газетных заголовков и модных интерпретаций. Каждый великий текст — это колодец, а не лужа. В луже видно только отражение смотрящего, а в колодце...
И тут меня прорвало:
— А может, это ВЫ не хотите видеть очевидного? Может, ваше поколение настолько привыкло читать между строк, что разучилось видеть то, что написано прямым текстом? Ведь каждая эпоха имеет право на своё прочтение!
В кабинете повисла тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. За окном кружился снег, а на столе остывал забытый кофе.
Александр Петрович медленно опустился в кресло. Посмотрел на меня как-то странно — то ли с жалостью, то ли с интересом. Мне даже показалось, что в его взгляде мелькнуло что-то похожее на гордость.
— Знаете что, — сказал он наконец, постукивая пальцами по столу. — Давайте проведём эксперимент. Возьмите роман и прочитайте его... как будто в первый раз. Забудьте про Сталина, про режим, про политику. Читайте как сказку, как философскую притчу, как историю любви. А через неделю приходите — поговорим.
Я вышла из кабинета в каком-то странном состоянии. Снег уже не казался колючим — он падал мягко, укутывая город в белое одеяло. В руках я сжимала свой потрёпанный томик, и он вдруг показался мне другим — словно я держала не книгу, а шкатулку с двойным дном.
Дома я устроилась в любимом кресле с чашкой чая. Открыла первую страницу. "В час жаркого весеннего заката на Патриарших прудах появились два гражданина..."
Я читала всю ночь. Потом весь следующий день. И ещё один. Клянусь, я правда старалась читать НЕПРЕДВЗЯТО! И знаете что? В какой-то момент я поймала себя на том, что уже не ищу политических аллюзий. Я просто... читала. И роман вдруг открылся совсем с другой стороны.
Я видела, как любовь преображает человека и как трусость рождает предательство. Как слово может созидать и разрушать. Как свет проникает через самую непроглядную тьму. И как тонка грань между добром и злом, между правдой и ложью, между верой и знанием.
Через неделю я снова сидела в кабинете профессора. За окном всё так же падал снег — уже не колючий, а какой-то задумчивый. Совсем как в романе...
— Ну что? — спросил Александр Петрович, улыбаясь своей особенной, чуть лукавой улыбкой.
— Вы были правы. Частично, — добавила я упрямо, но уже без прежнего запала. — Но знаете, что самое удивительное? Роман оказался... больше. Больше политики, больше сатиры, больше всех наших интерпретаций. Это как... как сама жизнь — она ведь тоже не укладывается в схемы и определения.
Профессор довольно кивнул:
— Вот теперь вы начинаете понимать. Великая книга — она как зеркало: каждый видит в ней то, что готов увидеть. Но чтобы разглядеть её истинную глубину, иногда нужно просто... отступить на шаг назад. Дать тексту дышать. Позволить ему говорить с вами на его языке, а не навязывать ему свой.
Мы проговорили до самого вечера. О Воланде и Иешуа, о силе слова и природе власти, о любви и прощении. О том, как один текст может вместить в себя целый мир. И знаете что? Это был лучший разговор о литературе в моей жизни.
С тех пор прошло много лет. Я давно уже сама преподаю литературу и иногда ловлю себя на том, что повторяю жесты и интонации Александра Петровича. А "Мастер и Маргарита" всё так же стоит на моей полке — всё такой же потрёпанный томик, но теперь он хранит не только булгаковский текст, но и память о том февральском дне, когда я научилась читать заново.
И каждый раз, открывая его, я будто слышу голос профессора: "Великая книга — она как зеркало..." И понимаю, что в этом зеркале я вижу уже совсем другое отражение. Но это уже совсем другая история...