Я примеряю раскидистые оленьи рога. Они тяжёлые — шея устанет на исходе первого часа. Попробуй так петь и плясать всю ночь, шатаясь от дома к дому. Но я не сниму их, пока солнце не поднимется над заснеженным лесом.
Это подарок от тётки, лучшей рукодельницы в деревне. Рога держатся на трёх ремнях, которые я затягиваю на голове. Почернить нос углём, накинуть на плечи бабкину шубу, которая весь год собирает моль на чердаке, — и можно колядовать. Для сестры тётка сшила разноцветный колпак, украшенный колокольчиками — звон и с другого конца деревни можно услышать. Младший брат каждый год меняет маски. Этой зимой собирается нарядиться лешим: уже соорудил накладную бороду, набрал еловых ветвей да шишек. Леший увидит — покатится со смеху.
Рукой подать до рождественской ночи. Поднимается тесто для святочного хлеба, а дети складывают цветы из разноцветной бумаги. И всё равно — о гуляньях в деревне помалкивают. Помнят о запрете.
Я слышала, есть какой-то указ — от самого царя. Не знаю, чем он занимается в ночь Рождества, но точно не надевает рога и не бродит по улицам. Иначе он бы не стал называть наш праздник «грехом». И не запрещал бы нам пить и танцевать с теми, кто приходит из зимней ночи.
Ему тоже стоит накинуть на плечи побитую молью шубу и выйти на улицу вместе с первой звездой. Обжечь губы ежевичной настойкой. Закружиться в танце с другими гуляющими: сёстрами, соседями, знакомыми с детства ребятами и теми, кто появился из леса. Мы рядимся в шкуры, рога и маски. Им — маски не нужны. Они воют, словно дикие волки. Сверкают алыми глазами. В прошлом году я плясала у костра с другой фигурой, увенчанной оленьими рогами. Помню его руку: тёплую, но шершавую, будто древесная кора. И запах сосновых шишек.
Пусть запрещают всё, что угодно — коляда всё равно выплеснется на улицы. Леший будет хохотать, разглядывая костюмы. Русалки потребуют наливки и споют с нами хором, а деревенская ведьма станет гадать всем подряд. Кружась среди теней, никто не будет бояться. Не в эту ночь.
1/365.
2025, Привет!
Поехали!