«Если сегодня ты не способен никого любить, попытайся хотя бы никого не обидеть». Стивен Кинг, писатель.
Латентный период в психологии — это время между началом действия раздражителя и возникновением ответной реакции. Я расскажу вам историю, в которой таким раздражителем стала обида. Причём на «хорошем питании». Создавал и кормил обиду муж, а крутилась она возле жены. Долго.
Много лет мужчина - Герман Васильевич, вёл себя так, что его женщина - Настасья Степановна, имела полное право послать всё к чертям и уйти. Этого не происходило, поскольку она «не догадывалась», что её обижают, находя разумные объяснения поведению мужа. Более того, Анастасия жила с благодарностью к Герману.
За обретённый дом, за семью, за значимость в глазах общественности. И судьбе кланялась за то, что в мужья ей достался надёжный, замечательный человек. А на всякие там намёки, подсказки доброхотов и шёпоток внутреннего голоса женщина не обращала внимания. Так было, пока обида не встала перед ней в полный рост.
Читайте историю в которой муж не понимал, что живя прошлым, он разрушает бесценное настоящее. А начну я с той прекрасной и много обещающей поры, когда герои истории ещё не представлялись по отчеству.
Герман не был ни дураком, ни чудаком, ни маменькиным сынком, ни плюгашом с комплексами. Напротив, башковитый, интересный парень, хорошего роста, с развитой мускулатурой благодаря занятиям спортом. И всё-таки с ним что-то было не так. Возможно, в детстве Германа поцеловала Снежная королева и заморозила сердце — ни в 16, ни в 20, ни в 25 лет у парня не получалось влюбиться.
Девчонки, даже весьма симпатичные, казались ему на одно лицо, как манекены. Он быстро уставал от их щебетанья и попыток захватить его в плен. Не желая портить им жизнь, Герман завёл, в основном, постельные отношения с разведёнкой постарше себя и успокоился. По своему характеру балагуром он не был, в шумных компаниях и ярких впечатлениях не нуждался.
Работал водителем междугороднего автобуса, помогал отцу строить дачу, встречался с приятелями выпить пивка. Тут его двоюродный дедушка занемог и предложил за уход прописку в своей поселковой квартирке. Не долго думая, Герман к нему переехал. Посёлок оказался местом, которого сердце просило - лес, река и благословенная тишина, нарушаемая перекличкой петухов с началом дня.
Дед оказался мировым, и когда отдал богу душу, Герман так по нему горевал, что ощутил острую потребность как-то развеяться. Почесав затылок, он вспомнил письменное приглашение бывшего однополчанина приехать к нему в Ленинград. Быстро списавшись и получив одобрение, взял отпуск и вскоре оказался в городе на Неве.
Соратник «по кирзовым сапогам» уже был мужем весёлой пампушки и папой дочки-резвушки. Сам жизнью довольный, одинокого Германа он пожалел. Бродили по значимым местам Ленинграда, бывали в музеях. Не раз за накрытым столом посидели, вспоминая солдатскую службу. Миновала неделя. Приятеля, истратившего отгулы, ожидала работа в порту. Его терпеливая жена посматривала на календарь.
Гость не дурак, понял, что пора бы откланяться. Но тут к пампушке пришла подруга по имени Ангелина — они когда-то в одном классе учились. Худенькая, бледная, с синими очами в пол-лица, она была похожа на балерину, но оказалась художником-оформителем. У Германа кровь прилила к щекам, а сердце ёкнуло и разморозилось. Он не влюбился, а навсегда полюбил Ангелину с первого взгляда.
Когда подружки нашептались на кухне, парень вызвался проводить Ангелину. Она благосклонно кивнула. Мгновенно близкие, гуляли до темноты. Сам не особенно разговорчивый, Герман внимал голосу девушки, как дивному пению, а ей его молчаливость казалась значительной. При прощании Геля сказала: «Вам известна теория о том, что человек выбирает себе пару по запаху? Это не про искусственные ароматы, а...»
Прильнув к Герману, докончила мысль: «Твоё личное благоухание, Гера, мне очень нравится. Ты пахнешь здоровьем и мужской силой». Он ответил ей поцелуем. Перебравшись в гостиницу, впервые влюблённый застрял в Ленинграде до конца отпуска, ежедневно встречаясь с Ангелиной. Работая на полставки, она имела много свободного времени.
Кинотеатры, кафешки, прогулки по паркам. Слава богу, в музеи девушка его не тянула. Зато со своей компанией познакомила, называя ее «ленинградской богемой». Герман не знал, что такое богема. Творчество патлатых художников-авангардистов, примитивистов и ещё бог знает кого оставалось для него непонятным. А вот пейзажи любимой волновали до слёз.
Целуя тонкие пальчики, он бормотал милые глупости про талант и красоту девушки, про свою любовь к ней до последнего вздоха. Ангелине такой восторг очень льстил. Искушённая в амурных делах, пылкого симпатягу-провинциала она тоже всерьёз полюбила. Окончание отпуска их разлучило, но не разрушило чувства. Вернувшись домой, Герман расстался с любовн
Каждый месяц, после зарплаты, он прилетал в Ленинград, чтобы повидать Ангелину. Ему пара лет оставалась до тридцати. Ей — года четыре. Не видя смысла в «удалённой» романтике, Герман сделал девушке предложение, но она усомнилась, что они будут счастливы.
«Я избалованная, ветреная, подолгу ни с кем не встречалась», — сказала, пряча глаза.
«Мы станем жить не прошлым, а настоящим», — обещал Герман.
«Мои родители наш брак не благословят. В лучшем случае, имея широкие взгляды, позволят нам с тобой жить у них на глазах», — охлаждала любимого Геля.
Герман нахмурился: «В примаки не пойду. Я взрослый, самостоятельный мужик. У меня есть жильё в живописном посёлке. Туда и жену приведу. Сожительствовать с тобой я не стану — слишком люблю».
И тогда Ангелина призналась, что живёт с одной почкой.
«Про сморщенную почку слышал? Я с такой родилась. За неё долго бились, но удалили, когда мне 12 исполнилось. Жила распрекрасно, пока не вошла в возраст искушений, перестав слушать врачей и родителей. Ты моё окружение видел? Оно у меня такое со старшего курса художественного училища. Не трезвенники — язвеники, да? На самом деле, нормальные ребята. Творческим людям необходим коктейль из куража и расслабления. Но моя единственная почка забастовала. И вот третий год — режим, диета, таблетки. Перед нашим знакомством месяц провела в нефрологии. И так происходит время от времени. Мне нельзя утомляться, рожать. Живу за крепкими плечами родителей и не уверена, что потяну замужество».
Это ошарашило, но не отпугнуло молодого мужчину. Его другое тревожило: «Ты меня любишь?» "Я люблю тебя плотской любовью. Это считается?" - бесстыдно ответила "синеглазая ангелица."
«Ну и всё! Женимся. Переезжаешь ко мне. У нас такие прекрасные виды, что свои лучшие пейзажи ты напишешь именно там! А твоим крепким плечом теперь буду я, ангелица моя», — постановил влюблённый провинциал.
И они подали заявление в ЗАГС. Ошеломлённым родителям невесты пришлось этот факт принять. Мать и отец жениха тоже вздыхали, мечтая о невестке попроще. Так что на свадебном торжестве счастливы были только молодожёны. Не обладая даром предчувствия, они не знали, что счастье им выдаётся очень короткое. Только три года. Первый — медовый.
Второй (наперекор запретам) — испытательно-беременный. В него вошло и рождение дочки. Появившаяся через кесарево сечение девочка была похожа на мать. Имя ей дали Елена. Жаль, что не предусмотрено «запасное сердце»! Малышке исполнился год, когда её мать внезапно умерла. За давностью лет причину вспоминают как «остановку сердца». Похоронили её не на поселковом кладбище, а на одном из городских, поскольку там «приличней».
Тесть с тёщей, после поминок, выразили желание забрать не только все вещи утраченной дочери, но и Леночку увезти. Зять ответил категоричным отказом: «Лену ни теперь, ни потом не отдам! Дочь должна расти при отце. Это вам любой суд подтвердит». Сразу биться за внучку у ленинградских деда и бабушки не было сил, но пообещали с поддержкой опеки и адвокатом вернуться. «Нам есть чем с тобой потягаться. И помни — это ты нашу дочь погубил!» - предупредила тёща.
С тем и убыли. Несчастные, гневные сироты-родители. Поминальные — девятый и сороковой дни — прошли без них, но с прежним ощущением краха. Горе затемнило лицо Германа, брызнуло в волосы изморозью, пригнуло широкие плечи. Немало слёз он пролил, а легче не становилось. Давая ему оклематься, мать с отцом забрали Леночку к себе — в городскую квартиру. В каждый свой выходной Герман приезжал с ней повидаться, а ещё облегчить душу примерно такого рода признаниями:
«Я вместе с Гелей себя похоронил. Волгу из окна видно — так и тянет надеть камень на шею — и в воду! Успокоюсь рядом с любимой женой. Может, и впрямь в Ленинград Леночку отвезти? Тёща с тестем не старые, образованные, специалисты издательства. Квартира у них хорошая. А мне дочке нечего дать, кроме любви».
Отец, не поскупившись на оплеуху, приказал сыну выкинуть грешную дурь из головы. А мать сердито добавила:
«Ну правильно, глядишь, и мы пораньше загнёмся. Что ж ты сразу и на нас место на кладбище не прикупил? Пусть Ленка круглой сироткой растёт. Пожалуй, надейся на тёщу с тестем! Жениться тебе надо, сынок. Из полной семьи девочку не заберут. Ты присмотрись к женщинам посерьёзнее».
Ему, поломанному, впору было в монахи уйти, но отцовство требовало другого, и с матерью согласился. Только попросил никого не искать и не сватать — сам разберётся. И где-то через год привёл в дом жену — поношенно одетую девушку лет двадцати. В ней не было ни красоты, ни воспитанности, а вот простоты, которая «хуже воровства», — сколько угодно. Могла зевнуть с подвыванием, что не свойственно городским барышням.
Забывшись, слушала собеседника с полуоткрытым ртом. «Чокала», «лОжила». Карман всегда полон жареных семечек. Кожурки плевала себе в кулачок, потом отправляла в карман. Абсолютная противоположность Ангелины. И вот что руководило Германом при его выборе? Вы удивитесь, но имя и маленький шрам над губой.
Мать первой жены Германа, когда была в положении, на случай рождения дочки приготовила имя Анастасия. Будущему отцу в уменьшительном виде оно виделось простоватым. Позже, регистрируя новорожденную, он назвал её Ангелиной. В подростковом возрасте на девочку напали фурункулы, и вот один, самый злой, оставил о себе «вечную память» над верхней губой, в виде шрамика.
Выбранную вдовцом девушку звали Настя, и над губой у неё белела отметинка — братец стекляшкой из рогатки пульнул. Этого неочевидного сходства хватило, чтобы Герман решился создать семью именно с ней. Впрочем, биографию потенциальной супруги он заранее вызнал, а внутреннее чутьё подсказало, что перед ним - добрая, чистая, верная и неизбалованная судьбой девушка. Если такую пригреть — на всю жизнь благодарной останется.
Мужчина представил Анастасию родителям и они с ним согласились, добавив: "Эта девушка нам хотя бы понятна."
Анастасия была из многодетной деревенской семьи, и её папаню с маманей время от времени лишали родительских прав на новых детей. Так что с 12 лет Настю растил интернат. После выпуска жильё ей не предложили — в своё время колхоз построил для многодетных просторный дом. Прописки девушку никто не лишал — вселяйся да живи. Настя попыталась, но вскоре уехала, скрыв от «родных алкашей», куда именно.
В ближнем городе, не имея поддержки и специальности, устроилась дворником на автовокзал. Ей дали направление в общежитие «для всех подряд». Сюда заселяли командированных, сомнительных женщин и мужчин, по каким-то причинам оставшихся без жилья, и даже отбывших срок. В отличие от заводских общаг, здесь не велась воспитательная работа, не существовало правил и дисциплины. По вечерам развесёлые «парни» всех возрастов вваливались к таким же «девчатам».
Случались драки, воровство продуктов и вымогательство денег. Бедная Настя там с трудом выживала. Брак с Германом стал для неё спасением. О любви речи не шло — делая предложение, мужчина честно описал ситуацию, выразив надежду, что они уживутся и вырастят Ленку. Безмерно благодарная, Настя пообещала: «Да я за ради вас расшибусь, Герман Васильевич." И шмыгнув носом, утёрлась ладонью, не имея платка.
"Простушка, пастушка и дворничиха" - вот какую жену выбрал Герман после утончённой и талантливой Ангелины. И, знаете, не прогадал!
Правда, после ЗАГСа и удочерения Леночки Настя впала в растерянность. Уютный посёлок напоминал ей родную, вынужденно покинутую деревню. Лес, река, чистый воздух — время шло советское, не особо «автомобильное». Восьмиквартирные дома-засыпушки высотой не давили. У всех огородики, сараюшки. По утрам горланили петухи. Народ вроде простой, добродушный. Двухкомнатная хрущёвка мужа казалась Насте хоромами.
Ей нравилось слово «жена», но как строить отношения с внезапно появившимся мужем, взять в толк не могла. Вот и обратилась к нему: «Герман Васильевич, я расшибиться для вас обещала, но не знаю, с чего начать. Дайте совет мне по первости».
Герман помнил покойную Ангелину, обожал дочь. Появление новой жены было явлением вынужденным. Но, ощущая ответственность и непростое положение Насти, приобнял, как положено мужу, и подсказал, с чего начать «расшибаться»:
«Увольняйся с работы — не гоже, чтобы моя жена подметала окурки. С годок посиди дома. Освойся, научись готовить. Я привык к чистоте и вкусной еде — Геля была превосходной хозяйкой и замечательной матерью. Вот и ты стремись. Не трать время на модничанье, парикмахерские, хотя приодеть тебя нужно, конечно. Основная твоя забота — Леночка. За каждую её слезинку спрошу — ты это помни». И подмигнул: «Ну как, выполнимо, Настасья Степановна?»
"Выполнимо. Я буду стараться. А что касаемо Леночки, то я уже её, как родную дочку люблю," - ответила Настя, заодно поняв намёк, что пора обращаться к мужу без отчества и перестать выкать. Разговор вышел толковый, но лёгкий, хороший. Настя, исподволь, всерьёз ощутила себя женой Германа, матерью Леночки и хозяйкой семейного очага. Обменяв метлу на трудовую книжку, она с большим рвением принялась домовничать.
Квартиру отмыть — это семечки! Герману от деда, кроме квартиры, достались огород и сарай — оба в запущенном состоянии. А уже май наступил. Так Настя в одну лопату три сотки вскопала, отскребла от давнего помёта сарайку. И, ничего не сказав мужу, за два дня приобрела на колхозном рынке рассаду, десяток едва оперившихся курочек и петушка.
Вечером, когда Герман, вернувшись с работы, отужинал, Настя загадочно предложила: «Гера, айда на свиданку в сарайку!» Нетерпеливая Леночка - хорошенькая будто куколка, закричала, сломав интригу: «Папа, там у нас кулы!» Пошли втроём. Увиденное главу семейства потрясло: десять юных курочек и бравый петушок расхаживали по присыпанному еловыми иголками полу. В поилке плескалась вода, в широкой миске желтело зерно вперемешку с морковкой.
«Мать честная! Да как ты одна... Десять птиц — куль пшена, да с малым ребёнком. До субботы не могла подождать? И мне ничего, тихушница, не сказала», — вымолвил удивлённо Герман.
«Так я ж за два дня! И не одна, а с помощницей. Дочка мою сумку несла и не капризничала. Я ей за это платьишко купила, сандалики новые и "петушка" леденцового. Сколько на что денег потратила — в тетрадке записано. Я её уж второй месяц веду», — сияя улыбкой, хвасталась Настя.
«Ну и ну. Молодцы, девчонки! Но всё-таки наперёд со мной советуйся, Настасья Степановна», — проговорил Герман, глядя на жену с уважением.
Она откликнулась весело: «Слушаюсь, Герман Васильевич!»
Леночка её поддержала: «И я! И я слушаю папу!» Почти трёхгодовалая, она жила без печалей с тех пор, как «её мама вернулась». Настя не знала, как часто Герман бывает на городском кладбище у могилы первой жены, но дочь он туда не водил, оберегая от семейной трагедии. В приподнятом настроении вернулись домой. Долго пили чай с творожной коврижкой.
Потом Настя укладывала девочку спать, а Герман изучал её «книгу расходов». Когда снова вернулась на кухню, муж с чувством сказал: «Я в тебе не ошибся!» И будто медаль Насте вручил — так она себя чувствовала. Любит — не любит — не задумывалась. Да и кто она такая, чтобы вот так, с ходу, влюбить в себя такого замечательного мужчину? Но очень хотелось, чтобы Герман был ею доволен. Незаметно подкралась осень.
Каждый вечерок на лавочке возле дома соседки обсуждали разные поселковые новости. Главным интересом оставалась жена вдовца — Настя. Но сам он был неразговорчив, а она всё суетилась, бегала туда-сюда, и у кумушек уже терпение лопалось в ожидании её уважения. Наконец явилась с кульком жареных семечек, спросив запросто: «Бабоньки, в хоровод примите?» Они враз загалдели, желая знать о ней всё.
Настя, деревенские порядки в крови, к «спросу» отнеслась с пониманием, но наизнанку не выворачивалась. В свою очередь ей расписали достоинства прежней жены — культурная, раскрасавица. Не белоручка, хоть и художница ленинградская. Готовила мужу, дом в порядке держала и картины душевные рисовала. Вот какая «соперница» Насте досталась!
А какая любовь была между супругами — хоть кинокартину снимай! Наболтав с три короба, замерли, в ожидании реакции новой жены.
«Я с покойницей ни красотой, ни умениями мериться не собираюсь. Ангелина, как далёкая звезда, на жизнь мою не влияет. Она где-то там, а я с мужем рядом. Их любовь похоронена, а наша только расцветает», — с достоинством ответила Настя.
Сидевшая рядом с ней женщина, до этого ни слова не проронившая, вдруг предложила не в тему: «Пойдём ко мне, девонька. Я Ефимовна — соседка твоя через стену. У меня киселёк получился удачный. Тебя угощу и для твоей дочки в кувшинчик налью. Она мой киселёк знает. Скажешь, от бабы Ефимы. Она так меня называет».
Настя с большим облегчением вслед за ней поспешила под разочарованный гул. Но в подъезде спросила: «Вы меня серьёзно позвали или спасли?»
Ефимовна подтвердила: "Серьёзно. И кисель дожидается на плите".
«Она мне про Ангелину что-то особенное расскажет», — с чего-то подумала Настя, и сердце её сильнее забилось. В квартире Германа не было ни рисуночка, ни фотографии покойной жены — всё, до ниточки, её родители в Ленинград увезли. А Насте, если честно, свербило узнать, какая она была.
«Какая была? На Леночку посмотри. Как две капельки. Не дай бог, и характером тоже. Ты дочку к труду приучай, чтобы в мать не пошла. Бабы наши много болтают, да ничего не знают. Ангелина ведь жила барыней. Про всё здешнее говорила насмешливо: "Мило." Готовила им я — и Герману, и ей — бессолевое, диетическое. Ну, иногда в комнатах она убирала, но чаще — муж. Ленинградская принцесса сама меня пригласила в помощницы.
Тридцать рублей в месяц платила. Не работала, но родители каждый месяц перевод присылали. Герман брал дополнительные рейсы и хорошо зарабатывал, пока жена картинки свои рисовала да книжки читала. Пластинки любила слушать, красоту наводить. Любовь промеж ними действительно большая была. Герман на неё как на икону смотрел, а она, думаю, временно в его судьбу залетела.
Объелась пироженок в своём Ленинграде, да на чёрный хлебушек с солью и перчиком потянуло. Понимаешь, о чём я говорю? Её беременность меня удивила — никогда речи не шло о ребёнке. Должно быть, муж расстарался «без спроса», чтобы жену привязать. Родила, но к дочке относилась без трепета. В месяц отняла от груди. Ночью к малышке Герман вставал.
А Геля всё больше становилась сама не своя. Уже не рисовала. Стала письма писать друзьям и подругам, а в глазах тоска. Она и сгрызла ей сердце, наверное. Мужа ещё любила, но с раздражением. Ко всему, что рядом интерес потеряла. Про меж них ссоры пошли. Ты посмотри, что они нажили за три года: только кровать. Постельное бельё, полотенца, чайный и столовый сервизы она с собой привезла. Так всерьёз не живут».
Настя слушала Ефимовну с приятными для себя выводами. Выходило, что Ангелина только красотой брала, а для долгой семейной жизни была непригодна. Привыкла, чтобы саму нянчили. Красота не вечна, да и острота восприятия замыливается, а значимость наваристых щей или котлеток из курочки неоспорима и вечна. Как и уют в доме, безупречно выглаженная рубашка. Всё это Насте по силам дать Герману.
«Любишь его?» — спросила Ефимовна.
Настёна пожала плечами:
«Не знаю. Не разобралась ещё. Он из-за дочки меня замуж позвал, а я из общаги мечтала сбежать. Жилички в комнате курили, мужиков ночевать оставляли. Один приставал ко мне грубо. Я иногда в зале ожидания на автовокзале ночевала. До сих пор не верится, что живу в тишине и покое. Спасибо за правду, Ефимовна. Герману наш разговор знать не нужно. И требовать, чтобы срочно забыл Ангелину, не стану. Пусть идёт, как идёт».
И тогда Ефимовна, сама замужем не бывавшая и не рожавшая, но про жизнь всё понимавшая, сказала самое важное, как ей казалось:
«Ты, Настя, ребёнка роди. Леночка — напоминанье о первой жене, а общий ребятёнок вас навсегда ниточкой свяжет. В мужа не влюбляйся — целее будешь. Хватит с него уважения. За годы, что он здесь с дедом прожил, а потом с Ангелиной, я про него многое поняла. Нет в нём ни доброты, ни злости. Он из тех, кто вообще чувствовать не умеет. Как замороженный. Но уж если кто в душу ему западёт — навсегда в ней останется. Удастся ли это тебе - одному богу известно».
Настя сказала наивно: «Ничего. У нас вся жизнь впереди. Прошлое уступит место настоящему, и в будущее мы войдём, держась за руки, окружённые нашими детьми. А вам, Ефимовна, спасибо за правду».
... Она полюбила мужа три года спустя, когда забеременела. В ней разом будто два ростка зародились — ребёнок и большая любовь. Родила сына. Назвали Серёжей. Ефимовна стала ему крёстной матерью и бескорыстной помощницей Насти. Ни от чего не завися, годы летели — «тпру» не успевали сказать. Сменился порядок в родимой стране. Верная Ефимовна умерла.
Свою однокомнатную квартиру она обещала завещать крестнику, но с оформлением приватизации затянула, а Настя темы стеснялась. Жильё осталось муниципальным. А годы шли. Как там рассуждала юная Настя? «Прошлое уступит место настоящему, и в будущее мы с Германом войдём, держась за руки, окружённые нашими детьми?» Увы, количество людей, западавших Герману в душу, судьба лимитировала.
Его чувства в отношении жены не сдвинулись с места. Ценил за дела, за шустрость и неустанность, за умение экономить. За любовь к Леночке. Не терпел проявления слабости, нездоровья, как будто перед ним была не хрупкая женщина, а стойкий солдатик. Вокруг Насти вились причины для серьёзной обиды, но она, неконфликтная, «до гроба мужу обязанная», а главное — любящая, отмахивалась от них. И так год за годом.
Незаметно супруги дожили до возраста, когда могли быть окружены внуками, а они горбушку жизни жевали вдвоём. И вот почему. Первой упорхнула Леночка. В выпускном классе она написала бабушке с дедушкой из Санкт-Петербурга. Те мгновенно откликнулись, сообщив, что помнят и любят, надеясь на встречу. К слову, все годы они присылали к дню рождения внучки приличное «материальное поздравление», и их адрес Лена без труда нашла среди старых квитанций.
Родители пытались дочку отговорить от «рокового решения», как говорил Герман Васильевич. Она удивлялась: «Да вы что такой кипеж подняли? Я всего лишь в гости еду! Хочу увидеть Санкт-Петербург. Узнать, какие они — бабушка с дедушкой, посмотреть фотографии». Чьи - понятно. Уехала. Разумеется, навсегда. Мечтала стать педагогом, но по примеру деда и бабушки, работавших в издательстве детских книг, в полиграфический институт поступила.
Ошалевшие от привалившего счастья дед и бабка подарили внучке машину, продав дорогущую дачу. Такого родители Лене дать не могли. Раз в год она приезжала в посёлок — модно одетая, с новыми манерами. Говорила очень знакомо для Германа Васильевича: «А в посёлке почти без перемен, но мило». Глядя на утончённо красивую дочь, Настасья Степановна ревновала её и мужа к покойной Ангелине. Такого с ней раньше не бывало.
А когда Елена стала называть её мама Настя, поняла, что дочь для неё потеряна. Впрочем, как и для отца., хотя и звонила ему, когда в ходу появились мобильные телефоны. В таких случаях Герман Васильевич удалялся в другую комнату и закрывал дверь. Потом с неделю ходил, сияя начищенным пятаком, а с женой делился через две, чтобы заново свои впечатления пережить. Институт Лена закончила с красным дипломом. Дед помог ей с перспективной работой.
Герман Васильевич всё ждал приглашения на свадьбу, но его дочь, выбрав путь эмансипе с флёром феминизма, предпочитала отношения без обязательств. Вот такой стала Леночка — толком не своя, но и не чужая, далёкая дочка. Но ведь ещё имелся сынок Серёжа. Младший сын с внешностью отца и с характером матери — спокойный, миролюбиво настроенный в любых ситуациях, мог стать утешением для родителей в старости.
Но однажды, в отличие от своей мамы, он «разрешил» себе заметить и обидеться на несправедливость в семье. Например, на отсутствие к нему интереса отца. Герман Васильевич не скрывал, что принял его рождение лишь потому, что «всякой женщине неймётся родить». Своё равнодушие к сыну глава семейства выдавал за намерение вырастить из Серёжи «настоящего мужика». Однажды «закалка» зашла так далеко, что стоила Серёже здоровья.
Из-за занятости под завязку: работа горничной в профилактории, домашние дела, в сезон — огород, Настя переложила заботу о курах на дочь. Та перешла в пятый класс, а школьный портфель брата ожидал первого сентября. Насыпать курам корм, яйца аккуратно забрать — это было терпимо. Но чистить помёт — бе-е-е! Лена втихаря пожаловалась отцу, и тот младшего сына назначил ответственным за курятник. «Ну пусть хотя бы по очереди», — вмешалась Настасья.
Но отцовское слово оставалось необратимым, даже когда сын приходил из сарая покашливающим и сопливым. «Гера, у него аллергия!» — ахала Настя. «Не знаю такой болезни» — звучало в ответ. Пришлось узнать и признать, когда Серёжу с отёком Квинке увезла скорая помощь. «Помётное дело» взяла на себя Настасья Степановна, и проблема казалась исчерпанной. Но выписанный из больницы Серёжа стал болеть затяжными бронхитами с астматическим компонентом.
И, ничего не забыв, сказал матери наедине: «Мама, давай уедем вдвоём».
«Почему? Куда?» — удивилась она.
«Подальше от отца. Пусть со своей Леной живёт».
«Глупость какая. Здесь наш дом. Ты на отца за курятник обиделся?» — допытывалась Настасья Степановна.
Сын мотнул головой: «За то, что мы с тобой ему не нужны».
«Не придумывай. Папа нас любит. Тебя и Лену одинаково. Просто у него характер такой», — уверяла Настя не только сына, но и себя.
Сергей вздохнул тяжело: «Ну вот почему ты, мама, такая безропотная? Дел больше, чем у папы. Почти не отдыхаешь, а он тебя не похвалит никогда. Даже кока моя это замечает».
Настасья Степановна рассердилась: «Кока твоя женщина замечательная, но не умеет вовремя язык прикусить. Ты бы знал, какой несуразной я была, когда Герман Васильевич меня замуж позвал! А могла выйти за какого-нибудь пьяницу из общаги. Гонял бы нас с тобой по углам».
Серёжа обнял сидевшую на табурете мать и, как маленькую, погладил по голове. В глазах недетская сталь, но сказал с грустной нежностью: «Бедная ты моя мамочка. Если тебе так легче, я, пока не вырасту, перетерплю. Но любит твой Герман Васильевич только Ленку и её мёртвую мать».
Эти слова «младенца» Настасья Степановна за истину не приняла. Умыв Серёжу святой водой — всегда у неё банка стояла в шкафу, — велела жить с чистой душой и забыть разговор. Когда любимая дочка уехала в Санкт-Петербург, Герман Васильевич попытался сына приблизить. Но тот не поддался, нелюбовь не прощая. А мать жалел. Закончив школу, с нетерпением ждал призыва в армию, год проработав дворником при поселковой администрации.
Герман Васильевич с явным удовольствием высмеял сына: «Почти как у Маяковского: «Я бы в дворники пошёл — пусть меня научат!» Значит, по стопам маманьки пошёл? Да, гены имеют значение».
Ерничал, будто сам отцом ему не был. Сергей, высокий, плечистый парень, сжал кулаки, но промолчал. Ему уже повестку из военкомата доставили, и свою дальнейшую жизнь он с этим человеком не связывал. Из армии писал только матери, и от отца писем не получал. Отслужив, примкнул к однополчанину, с которым сдружился, и махнули они в Великие Луки. Приятель был родом оттуда и город хвалил, а Серёжу, нигде не бывавшего, зацепило название.
Там в железнодорожный техникум поступил. Жил в общежитии, подрабатывал, да мать деньжат присылала. Великие Луки не подвели — уже работая, Сергей встретил хорошую девушку. Женившись, вошёл в семью её дружных родителей и, наконец, душой успокоился. К своим приезжал пару раз за все годы. Без жены и подросшую дочку не привозил. Настя ему попеняла, но сын прямо ответил: «Не хочу объяснять, почему от неё родной дед нос воротит. Моя дочь привыкла к семье, в которой все равны и любят друг друга. Ни к чему ей другие примеры».
Вот такие карусельки и причины, почему Герман Васильевич и Настасья Степановна остались одни. Ей было немногим за шестьдесят. Мужу — за семьдесят. Жизнь без детей опустела, но они хорохорились, став ближе друг другу. Может, привычка? Иногда Настасья Степановна замечала во взгляде мужа что-то новое — будто он хотел её приласкать и приветить, но не решался. «Сам себе не рад! Сам от своего характера мается, » — понимала Настасья.
И постепенно пришла к отрадному для себя мнению, что зря Серёжа роптал на отца: может, и не с таким теплом, как в других семьях, жили они, но гневить судьбу претензиями повода у неё нет. Ну суров муж, холодноват, но всегда был добытчиком, с мастеровыми руками. Не пил, не курил, на женщин никогда не заглядывался. Разве этого мало для ощущения скромного счастья? И впервые в жизни зажила Настасья Степановна с лёгкой душой.
Ожидаемо приехала Лена — уже зрелая женщина, не утратившая своей красоты и уверенности. Приезд её был связан с наследством — ровно полгода назад умерла свекровь, присоединившись к свёкру. Единственной наследницей они назначили внучку. Ну что ж, Сергею отойдёт квартира в посёлке. Настасью Степановну удивило, что, отправляясь по своим делам, Лена отца с собой прихватила. Так происходило несколько дней с оттенком секретности от неё.
Настасья Степановна не обижалась: «Пусть Герман ролью отца насладится». Неделю спустя Елена уехала, почти не уделив «маме Насте» внимания. Следом Герман Васильевич «раскололся», сообщив:
«Мы с Леной её матери новый памятник заказали. Прежний-то просел и пошёл трещинками. Ей это при жизни родители Ангелины наказывали, но вот их уж сколько нет, а она только собралась. Ну вот я компанию составлял. Недёшевы нынче гранитные памятники. Зато почти вечные».
«Что ж, дело нужное. Может, и нам с тобой, Гера, обеспокоиться да места на поселковом кладбище застолбить? А то потом будем друг другу «приветы» передавать из разных сторон!» Сама пошутила, сама посмеялась. Герман Васильевич промолчал. Наверное, тема покоробила. Ладно. Может, месяц прошёл. Жена услышала, как муж по телефону сообщил дочери, что памятник установлен и выглядит очень достойно.
А следом, наводя порядок на книжных полках, Настасья Степановна обнаружила сберкнижку мужа. Будто припрятанную среди книг. Обычно она лежала вместе с её в ящике письменного стола. Похоронные деньги у супругов были раздельными, но по суммам равны. Теперь счёт Германа Васильевича прилично уменьшился. Дата снятия совпадала с приездом Лены. «Для дочки, что ли, снимал?» — соображала Настасья, а сама, по наитию, зашарила дальше.
Найдя договор с мастерской по изготовлению памятников, она дважды его прочитала и в странном смятении начала собираться, забросив уборку. Герман Васильевич в это время прогуливался по посёлку и помешать жене не мог. А она, сев в нужный автобус, ехала сама не своя, иногда бормоча: «Нет, не может быть. Он не мог». Два часа спустя Настасья Степановна оказалась там, куда люди не спешат попадать, — на городском кладбище.
Номер последнего пристанища первой жены Германа был в договоре указан и, немного поплутав, вторая, здравствующая жена, к нему вышла. Изгородь, скамья, ухоженная могила. Но очень просторно, как будто место замерло в ожидании кого-то ещё. Прожив с мужем столько лет, Настасья Степановна не знала, что хороня Ангелину, Герман приобрёл клочок земли и для себя. Об этом знали родители Ангелины и Германа.
Знала и Ефимовна — единственный посторонний человек, приглашённый на похороны. Почему промолчали даже те, кто мог рассказать? Наверное, чтобы не тревожить Настю. Но теперь это открылось и ей. Ну, допустим, в состоянии великого горя Герман так поступил. Он не знал, что продолжит жить и создаст семью. А женившись и убедившись в прочности брака, он должен был забыть про свои планы когда-нибудь занять место рядом с Ангелиной. Да просто обязан, чёрт возьми!
Герман Васильевич не просто не забыл. Он заказал двойной памятник! Одна его часть пустовала. На другой располагался фотомедальон молодой красивой женщины — матери Лены. Далее шли ФИО, дата рождения и ухода. Обе части памятника объединяла витиеватая надпись: «Вместе навеки». Не веря глазам, Настасья Степановна замерла у памятника не только Ангелины, но и предательства мужа. Вдруг, не издав ни звука, она упала, будто её могильная земля притянула.
День был будний, посетителей мало, но её заметили, к ней подбежали. Почувствовав холод воды на губах, Настасья Степановна открыла глаза и прошептала: «Я жена. Я. Не она». Приехавшая скорая помощь не понадобилась. Два дня спустя Герман Васильевич, превратившийся в дряхлого старика, хоронил Настю. Без присутствия Сергея и Лены. Он их не известил, поразив жителей посёлка.
Настасью Степановну уважали, и желающих проводить собралось много. У всех на лицах скорбь и недоумение — могилы первой и второй жены располагались рядом, и памятник у них был один на двоих. Гранитный, очень достойный. Без фотографий. Только кто и когда. Надпись «Вместе навеки» казалась нелепой. Утирая слёзы дрожащей рукой, Герман Васильевич объяснял: «Я хотел, чтобы Настя простила и поняла, что она мне так же дорога. Детей не позвал, чтобы не помешали».
Брат и сестра, запоздало получив телеграммы, прибыли к девятому дню. На кладбище они уже побывали и были ошеломлены. Сергей, опрокинув в себя рюмку водки, обратился к отцу:
«Знаешь, что я лет в семь у Деда Мороза просил? Чтобы тебя затянуло болото, а мы с мамой шли мимо. Ты бы нам кричал: «Родненькие мои, помогите!» А я бы тебе ответил: «Мы не твои и не родненькие!» Я виноват перед мамой в том, что к себе её не забрал».
Герман Васильевич зашевелил губами, силясь ответить, но Лена опередила, воскликнув: «Я убедила отца поставить сдвоенный памятник! Это логично. Мои родители любили друг друга и должны были снова соединиться. Не ожидала, конечно, такой глупости от отца!»
Подавив в себе бешенство, Сергей удалился. Пришедшие помянуть Настасью Степановну выглядели растерянными — слишком многое им открылось. Долго страдать и мучиться совестью Герману Васильевичу не пришлось — полгода спустя он умер. Елена, не заморачиваясь, похоронила отца на поселковом кладбище, не извещая брата.
О смерти старика Сергей узнал, получив извещение о необходимости вступить в наследство. Ему была завещана родительская квартира в посёлке. Оповещение сына было письменным указанием Германа Васильевича при составлении нового завещания. Прежнее волеизъявление, оформленное в период приезда Лены и заказа памятника, он отменил. Запоздалое исправление ошибок.
А ведь было возможно, через «не могу», собрать-накопить искорки тепла, исходящие от жены и детей. Глядишь бы, и отогрелся Герман Васильевич, разморозив сердце своё. Не пожелал. Куда проще изображать из себя Печорина с его вечным сплином по тому, что было да давно сплыло.
Я рассказала вам историю супругов когда-то проживавших в том же посёлке, что и мои родители. Теперь в квартире Германа Васильевича и Настасьи Степановны проживает их правнук с женой.
От автора: А теперь, мои верные читатели-подписчики, я объяснюсь, почему пропадала. В начале февраля после работы взялась я печатать вот эту самую историю об обиде. Поскольку реальную суть я оформляю в рассказ и черновиков не пишу, а сразу печатаю, у меня это не особенно быстро происходит. Ну, сколько-то сотворила и до следующего вечера ноутбук закрыла.
Но другой вечер стал для меня ЧП — мой канал в привычном виде пропал. Вместо него образовался абсолютно голый — без студии, автора, публикаций, подписчиков. Причем название осталось прежним. Придя в себя после морального обморока, я пометалась туда-сюда и написала в службу поддержки. Через дни мне прислали несколько ссылок и предложили попытаться «выцепить» канал.
Но я его не нашла. Переписка шла долго. Подключился Яндекс ID. Я сто раз отправила свои фото с паспортом. После этого мне прислали новые ссылки. Результат оказался нулевым. При этом причину ЧП мне объяснить затруднялись. Помог «хакер» — специалист по компьютерным программам. Он же предположил взлом авторской территории. Почему «не увели» до конца, не знаю. Но на всё это ушёл февраль.
Я, признаюсь, стрессанула и была близка к паническим атакам. Даже пришлось принимать определённые средства. Но нет худа без добра (или добра без худа?). Я поняла, что творчество для меня главное, и приняла решение с работы уволиться, признав, что я больше не тяну «совмещение». Сразу уйти не получается — руководство предложило (попросило) доработать до окончания трудового договора.
А он заканчивается в июне. Ко мне всегда очень хорошо относился весь коллектив, и кочевряжиться я не стала. С июня буду свободна и посвящу себя исключительно творчеству. Я благодарю вас за терпение, беспокойство обо мне, звонки и письма. Прошу прощения за отсутствие реакции — я просто не имела моральных сил, они у меня были направлены на недопущение ПА и возвращение канала. Часто писать пока не смогу — не тяну я, милые мои. Может, старею. Но буду понемногу стараться, а с июня обещаю войти в рабочий ритм. Всегда ваша. Лина.