В эти рождественские дни продолжаю рассказывать самые волшебные и необычные истории.
В один из зимних вечеров 1786 года на окраине Вены в маленьком деревянном доме умирал слепой старик – бывший повар графини Тун. Это был даже не дом, а ветхая сторожка, стоявшая в глубине сада…
Несколько лет назад повар ослеп от жара печей. Управляющий графини поселил его с тех пор в сторожке и выдавал ему время от времени несколько флоринов. Вместе с поваром жила его дочь Мария, девушка лет восемнадцати. Все убранство сторожки составляли кровать, хромые скамейки, грубый стол, старая фаянсовая посуда, и, клавесин – единственное богатство Марии.
Когда Мария умыла умирающего и надела на него холодную чистую рубаху, старик сказал:
– Я не могу позвать исповедника, между тем мне нужно перед смертью очистить свою совесть.
– Что же делать? – испуганно спросила Мария.
– Выйди на улицу и попроси первого встречного зайти в наш дом, чтобы исповедать умирающего. Тебе никто не откажет.
– Наша улица такая пустынная… – прошептала Мария, накинула платок и вышла. Улица была пуста. Мария долго ждала и прислушивалась. Наконец, ей показалось, что вдоль ограды идет и напевает человек. Она сделала несколько шагов ему навстречу… Человек остановился и спросил:
– Кто здесь?
Мария схватила его за руку и дрожащим голосом передала просьбу отца.
– Хорошо, – сказал человек спокойно. – Хотя я не священник, но это все равно. Пойдемте.
Они вошли в дом. При свете свечи Мария увидела худого маленького человека. Он был еще очень молод, этот незнакомец. Он тряхнул головой, поправил напудренный парик и, наклонившись, пристально посмотрел в лицо старика.
– Говорите! – сказал он. – Может быть, властью, данной мне не от Бога, а от искусства, которому я служу, я облегчу ваши последние минуты и сниму тяжесть с вашей души.
– Я работал всю жизнь, пока не ослеп, – прошептал старик. – А кто работает, у того нет времени грешить. Кода заболела чахоткой моя жена Марта, и лекарь прописал ей разные дорогие лекарства, и приказал кормить ее сливками и винными ягодами и поить горячим красным вином, я украл из сервиза графини Тун маленькое золотое блюдо, разбил его на куски и продал. И мне тяжело теперь вспоминать об этом и скрывать от дочери: я учил ее не трогать ни пылинки с чужого стола.
– А кто-нибудь из слуг графини пострадал за это? – спросил незнакомец.
– Клянусь, сударь, никто, – ответил старик и заплакал. – Если бы я знал, что золото не поможет моей Марте, разве я мог бы украсть!
– Как вас зовут? – спросил незнакомец.
– Иоганн Мейер, сударь.
– Так вот, Иоганн Мейер, – сказал незнакомец и положил ладонь на слепые глаза старика, – вы невинны перед людьми. То, что вы совершили, не есть грех и не является кражей, а, наоборот, может быть зачтено вам как подвиг любви.
– Аминь! – прошептал старик.
– Аминь! – повторил незнакомец. – А теперь скажите мне вашу последнюю волю.
– Я хочу, чтобы кто-нибудь позаботился о Марии.
– Я сделаю это. А еще чего вы хотите?
Тогда умирающий неожиданно улыбнулся и громко сказал:
– Я хотел бы еще раз увидеть Марту такой, какой я встретил ее в молодости. Увидеть солнце и старый сад, когда он зацветет весной. Но это невозможно сударь. Не сердитесь на меня за эти глупые слова. Болезнь, должно быть, совсем сбила меня с толку.
– Хорошо, – сказал незнакомец и встал.
Он подошел к клавесину и сел перед ним на табурет.
– Хорошо! – громко сказал он еще раз, и внезапно быстрый звон рассыпался по сторожке, как будто на пол бросили сотни хрустальных шариков, – Слушайте, – сказал незнакомец. – Слушайте и смотрите.
Он заиграл… Клавесин пел полным голосом впервые за многие годы. Он наполнял своими звуками не только сторожку, но и весь сад…
– Я вижу, сударь! – сказал старик и приподнялся на кровати. – Я вижу день, когда я встретился с Мартой и она от смущения разбила кувшин с молоком. Это было зимой, в горах…
Незнакомец играл, глядя в черное окно. – А теперь, – спросил он, вы видите что-нибудь? Старик молчал, прислушиваясь. – Неужели вы не видите, – быстро сказал незнакомец, не переставая играть, что ночь становится синей, а потом голубой, и теплый свет уже падает откуда-то сверху, и на старых ветках ваших деревьев распускаются белые цветы. По-моему, это цветы яблони, хотя отсюда они похожи на большие тюльпаны… Небо делается все выше, все синей, все великолепнее, и стаи птиц уже летят на север над нашей старой Веной.
– Я вижу все это! – крикнул старик. Тихо скрипнула педаль, и клавесин запел торжественно, как будто пел не он, а сотни ликующих голосов…
– Открой окно, Мария, – попросил старик. Мария открыла окно. Холодный воздух ворвался в комнату. Незнакомец играл очень тихо и медленно. Старик упал на подушки, жадно дышал и шарил по одеялу руками… Незнакомец перестал играть. Старик сказал, задыхаясь: – Я видел все так ясно, как много лет назад. Но я не хотел бы умереть и не узнать… имя. Имя!
– Меня зовут Вольфганг Амадей Моцарт, – ответил незнакомец.
Мария отступила от кровати и низко, почти касаясь коленом пола, склонилась перед великим музыкантом. Когда она выпрямилась, старик был уже мертв. Заря разгоралась за окнами, и в ее свете стоял сад, засыпанный цветами мокрого снега.
Фрагмент рассказа К. Паустовского "Слепой повар".