Часть первая (продолжение)
Женя Волков. Женя Пономарёв. Алла Мещерская
Объединяющим началом двора был Женя Волков – сын специалиста из бывших. Доброжелательный, открытый для всех непоседа, он всегда был в окружении детей и своих сверстников. Когда Женя, а за ним и старшие ребята подключались к нам, игры становились намного интереснее. Ловко пущенная шаровка (бита), сшибала с кола чижика, и тот пулей летел на крышу дровяников, а то и в соседний двор. Тут уж и взрослые выходили тряхнуть стариной. Потом следовала любимая всеми чехарда. И самые заядлые игроки уже в темноте заканчивали творческий вечер продолжительной чикой. Зачастую при искусственном освещении.
Когда я слышу, что Бог забирает лучших людей, вспоминаю наш старый двор, осиротевший в один день. Смерть всеобщего любимца поразила всех. На похоронах Жени Волкова не было равнодушных. Все сословия без всяких субординаций переживали потерю своего человека. Мы, пятеро - неприглядные дети прачек и уборщиц сидели на поминках, как родственники убитых горем родителей. Сейчас я понимаю, каково потерять уже выращенного сына, бывшего лучше всех.
Женя Пономарёв – воспитанный юноша, во Дворце пионеров увлечённо занимался физикой и химией. Он сам изготовил взрывчатку, собрал модель маленькой авиабомбы. Под руководством автора снаряд был успешно испытан старшими ребятами при нашем живом участии. За неимением самолёта, бомба была сброшена с шестиметровой высоты нашего дома. Хороший взрыв расколол одну из метровых гранитных плит, которыми был выложен въезд в наш двор. Учитывая послевоенную политическую обстановку и фундаментальную подготовку, Женя Пономарёв, вероятнее всего, был обручён с атомной бомбой. Если же моему соседу не выпала такая честь, то я, в 51 году, был среди расщепителей ядра. К счастью для меня, а, может быть, и бомбы, привлечён я был лишь в качестве сапожника.
Дочь Екатерины Ильиничны, поощряя мои аппетиты, предлагала кое-что из своих книг. Я не удержался и похвастался своей «библиотекой», вытащив из-под кровати полную коробку брошюр. Это была не столько литература, сколько её тень. Здесь было почти всё, что написано о войне, и как мы били немцев. Попадалась и классика, сокращённая до окопного формата. Диккенс, Марк Твен, Проспер Мериме уже прибирали меня к рукам. Про войну я всё прочитал и стоял перед выбором направления. Из книг «от Аллы» я запомнил «Князя Серебряного». Может быть потому, как заинтересованно Алла расспрашивала меня о дворянских фамилиях, о взаимоотношениях старинных княжеских родов, об их роли в создании государства? Я был ко всему этому равнодушен. Так второй раз я разочаровал соседей, желающих поделиться со мной своими знаниями и умениями. Алла, будучи студенткой, так и не вросла в среду новой молодёжи. А когда она осталась одна, у неё начались проблемы с психикой.
На крючке у классиков. Библиотека приключений. Дела трамвайные
На углу улиц Ленина-Восточная стоит красивый дом самой что ни на есть сталинской постройки, с излишествами. Там я обнаружил магазин «Военная книга». В библиотеке я прочитал про войну всё, вот и пошёл в магазин. Скупал все книги окопного формата из серии «Солдатская библиотека». Вместе с партизанскими буднями и боевыми вылетами я приносил домой «Дон Кихота», «Швейка», «Тиля Уленшпигеля» в жутком сокращении. Тут-то я и попался на крючок классической литературы. 10 копеек за книжечку - такая цена устраивала и меня, и классиков. Ими к тому времени я уже был изрядно пропитан. В кино не было спасения от музыки, и я потреблял её полной мерой. По радио я заслушивался литературными передачами и опять же, не очень добровольно получал оперные арии. В библиотеке со временем я почувствовал книжную недостаточность. Всё дольше рылся в стопке книг, в поисках интересной. Уж если даже про войну читать было нечего, то что уж говорить о приключенческой книге или «индейской».
На следующий день после удачной чики, с полным карманом мелочи я поехал на толкучку. А была она за городом, на окончании четвёртого и пятого маршрутов, на улице Щорса. Это была дальняя поездка. Дальше я ездил только в Уктус, к тёте Насте на откорм. Городской пейзаж сменился захолустьем, а мы всё едем. Проехали большой и красивый корпус первой областной больницы в глубине улицы Большакова, тут и начался сельский пейзаж. Улица Щорса – сплошь деревенские дворы. Проезжая часть вся в лошадях и коровьих лепёшках.
Трамвай подвёз своих пассажиров к толкучке и развернулся в город. Огромный базар в то время вовсю торговал «трофеями» из соседней Германии. Я получил очередной урок, сравнив красивые заграничные вещи с нашим ширпотребом. Когда мой дядя, вернувшись с фронта, подарил своим детям купленные на радостях шахматы, я им не позавидовал. А о своих шахматах мечтал. Толстые, как пальцы крестьянина, топорные фигуры были изготовлены на токарном станке, но топор был в голове мастера. Разыскал книжные ряды. Вот она - «Библиотека приключений», которой в городских библиотеках и не пахнет. Купить так ничего и не удалось, но посмотрел на драгоценности с удовольствием.
С трамвайного кольца на улице Щорса четвёртый маршрут уходил в сторону «Каменных палаток», не довозя нас, постоянных купальщиков, до озера Шарташ. А пятый – по улицам Толмачёва и Свердлова через вокзал уходил на Уралмаш. С кольца ВИЗа второй маршрут уезжал на «Эльмаш», а третий номер возил нас на пикники в Парк Маяковского, где рядом обосновался московский завод. На этом заводе, уже «Оптико-Механическом», я поработал с хрущёвских времён до конца прошлого века. На одиннадцатом номере мы ездили купаться на остров «Баран». Был ещё кольцевой маршрут под буквой «А», на котором с улицы Ленина я ездил в городскую баню на улице Куйбышева. Ну и, конечно, цирк. Деревянный. Он был рядом. Сейчас сгорел. Но тогда был.
Сотрудники Поддубного. Большой дядя. Рождение асфальта
В цирк регулярно приезжали чемпионаты бывалых борцов, сотрудников Поддубного и такого же знаменитого импресарио дяди Вани Лебедева. Без этого колоритного конферансье дореволюционная цирковая борьба была невозможна. Потому что без него чемпионат прогорал и разваливался. Революция занесла дядю Лебедева в Свердловск, где он и осел. А в нашем цирке гвоздем программы были Осман Абдурахманов, ростом значительно больше двух метров и кумир всех публик Ян Цыган. Те же два метра, но только в талии. На этих фаворитов нападала армия «слонов», но им всё было нипочём. Цирк замирал, когда любимцы народа попадали в «капкан», но титаны тела и духа разрывали все смертельные захваты.
Два непримиримых соперника проламывали себе дорогу в финал. Интрига рухнула. Но в критический момент чемпионата взошла звезда молодого Арнаутова. Он начал раскидывать соратников самого Поддубного. Не устояли даже те, у кого в паспорте была записана ничья с чемпионом чемпионов всего мира. Зрители отчаянно болели за молодого симпатичного дебютанта. Касса была в восторге. Как её принципиальные противники, мы с Юркой наблюдали схватки профессионалов с верхушки купола. По трапу добравшись до вентиляционного окна, мы замирали от яростных бросков и от высоты своего положения.
Абдурахманова я впервые увидел в поликлинике рядом с гостиницей «Центральная». Я уже учился в сапожной профтехшколе и нас, дистрофиков, привели на медосмотр. Из кабинета врача вышел толстый дядя невероятной высоты. Всё сообщество сорвалось за ним на улицу. Незадолго до этого, в детском кинотеатре «МЮД» давали обворожительную трофейную картину «Багдадский вор». «Джинн! Джинн! – испуганно шептали уличные мальчишки, путаясь у него под ногами. Это было зрелище. Бедняга тяжело, как слон шагает по сонной улице Малышева, облепленный жужжащей и кишащей детворой. И я кишел и жужжал вместе со всем сапожным отделением.
Город, начиная с улицы Ленина, понемногу асфальтировался. В основном же он оставался при тротуарах, разбитых проклятым прошлым. Обутая часть города, циркулируя на одной ноге, по кирпичикам выходила из затруднительного положения. Наша же босоногая часть, не снижая скорости, транзитом преодолевала утонувшую твердь тротуара. И была нам скатертью дорога. Будучи патриотом своего города, я с пристрастием разглядывал красивые открытки с фотографиями чужих городов. И расстраивался, когда не видел на конкурирующих улицах и площадях луж и босоногих пешеходов. Меня удручало то, что действительность нашего города уступала открыткам с видами всех других городов. Разница была очевидна. И пришлось проглотить эту пилюлю.
Чуть позже наш Свердловск обзавёлся собственными открытками с впечатляющими видами. Не обнаружив на них всей действительности, я предположил, что все города имеют у себя непроходимые тротуары и вездеходов с голыми пятками. А если они не лучше нас, получается ничья. На том я и успокоился.
Предложение. Образца 1913 года. Наш ширпортрет
Пережив щелчок по своему патриотизму, я получил ещё один. За третьей дверью нашего тамбура винтовая лестница вела в обширную светёлку. Там располагалась тётя Шура. Сама она ничем не выделялась. Но сумела выйти замуж за приличного человека уже после войны. А вот сестра у тёти была очень даже примечательна. А именно тем, что ещё до войны сделала моей матери предложение. Когда я ещё был забавным карапузом, эта примечательная сестра захотела взять меня к себе в Асбест или Алапаевск и там вырастить, воспитать и выучить. Во время войны и после, в самую голодную пору, эта сестра, приезжая в гости к тёте Шуре, повторяла своё предложение. Я не захотел менять свой большой город на какой-то там Асбест или Алапаевск. А женщина была далеко не из простых, она, как будто бы, только что ушла от Тургенева с Гончаровым. На то очень намекала чёрная изящная шляпка с кружевами образца 1913 года, почти как у Екатерины Ильиничны. Вот так я отказался ещё от одного предложения судьбы.
Это сейчас мне всё интересно о бывших обитателях нашего дома. Как попала княжеская фамилия на Урал? Как они, мать и дочь, в нетрудоспособном возрасте, (уже и ещё) смогли во враждебной среде дотянуть до реформы 47 года? Колхозно-индустриальный серпантин нашей истории не имел интереса к бывшим участникам игры. В то время вопросы не роились в голове. Екатерина Ильинична ещё не была историей, была всего лишь хорошей соседкой. Одета она была во всё чёрное и длинное, как Надежда Константиновна, но не была так мешковата, как первая леди коммунизма. На улицу наша соседка выходила в шляпке непременно того же чёрного цвета и с кружевами от Парижа.
Трофейная техника побеждённых стран и союзников замелькала в бедных городах победителей. Стас из нашего двора разъезжал на шикарном радужном велосипеде «Диамант» из Германии. К кому-то из соседей приезжал весь в хромовом блеске мотоцикл «Ява» из Чехословакии. Каждый раз, проезжая мимо, выставлял аншлаг на тротуаре ещё более хромированный американец «Кадиллак». Действенность сталинской идеологии, кроме всего остального, основывалась на изоляции Союза от другого мира. А тут в конце войны такие гости и все к нам. Эшелонами, «Студебеккерами» и посылками пошёл поток пленённого бытового товара, дабы заменить им наш советский ширпотреб. Герметичность советской пропаганды затрещала после войны и вовсе поползла по швам после выхода в наш свет чудесных трофейных фильмов. Их привлекательность была ещё и в том, что они заполняли весь вакуум, образованный советской системой. Это был сладкий яд и в рацион строителя коммунизма он категорически не годился.
«Британский союзник». Два мира две жизни. Хлебные мысли
После войны, как, впрочем, и всегда, существовала закрытая информация. Мой дядя привёз с войны увесистую подшивку газеты «Британский союзник» на русском языке. Впервые я взял в руки многостраничную газету. Сколько же в ней было интересного, неожиданного и невероятного. Там я познакомился с британским реактивным истребителем «Метеор». Скорость за 800 километров в час. Вот это да! О наших реактивных истребителях такого никто не слышал. Военная тайна. Дальше газета рассказывала, как лёгкие и надёжные протезы могли покормить и напоить оставшихся без рук фронтовиков. Только что, узнав о существовании футбола, я попал на бенефис московского «Динамо», описанный вдоль и поперёк в номерах «Британского союзника». Это был фурор. Никто так не бил гордых англичан, да ещё на их поле! Я не вылезал от Жиронкиных, уж больно заграничная подшивка была интересна. Всю бы её прочитал, но дядя Федя спрятал бесценный источник знаний от греха подальше. Уж он-то лучше нас знал, что можно поиметь за пропаганду капиталистического образа жизни.
Нам хорошо. У нас уже была революция, а им ещё предстоит. Может, подравняемся? И ещё у нас каждый год снижение цен. А вот что действительно спасло одиноких и многодетных матерей, так это ремесленные и все остальные профессиональные училища. Верная идея и наших матерей спасла, и заодно дала достаточно станочников, чтобы гнать в стружку любые болванки вместе с токарями в деятельную эпоху застоя. А что до Америки, то привлекательного в ней всё меньше. Одни её отвратительные теперешние кинокомедии стоят её политиков. Это уже взгляд в сторону Трумена, Бжезинского и Рейгана. На наших-то я уже насмотрелся. Победа в долгой и изнурительной войне оказалась на редкость короткой. Народ-победитель ждал коврижек с неба, а получил снижение цен. Вот уже два года прошло, а еда и валенки не вернулись с фронта. Пришлось товарищу Сталину сказать, что жить нам будет ещё веселей.
Хлеб по карточкам мы выкупали каждый день. Мать часто просила хлеба на день вперёд, то есть по два пайка сразу. Продавщицы иногда соглашались. А это означало, что в дальнейшем у нас будет день без хлеба. И мы со страхом ждём его. В нашем магазине, где я выкупал хлеб по карточкам, уже нет пироженок. Да и каравай, смело сидящий поверх витрины, убрали от греха подальше. Я был убеждён – навсегда. Потом, после отмены карточек, хлеб всё-таки вернулся на своё место.
Немцы в городе
Много было мыслей о хлебе, особенно в 47-м году. Кажется, осенью отменили карточки. Народ в недоумении. Хлеба мало, город перенаселён. Очередь в магазины занимали с вечера. К утру хвост с улицы Ленина скрывался в глубине квартала, по улице Мамина-Сибиряка. Я отдежурил ночь в очереди и не прочь был поспать, не отходя от кассы. Вдруг разряд тока пронзил очередь. Это «Студебеккер» пересекал трамвайную линию. В кузове стояли пленные немцы (тогда они появлялись в городе). Они приняли нас за победителей и скромно над нами пошутили. Разводя руки в стороны, один из них, оглядывая (к сожалению, часть текста оказалаь утеряна. Примечание автора канала)
Тут ударил второй разряд тока. Это во двор нашего хлебного магазина въехала машина с хлебом. Очередь, как будто хлыста получила, заупорядочивалась, зажужжала. Пошли переписчики с химическим карандашом. Люди тянули свои руки с вчерашними и позавчерашними трёхзначными номерами и пеняли организаторам порядка на свои неудачи в предыдущих очередях. Оставшись без карточек, без денег, люди оказались в положении схваченных за шкирку. Могли только лапками разводить. Третий удар тока очередь получила с восторгом. Открыли магазин. Змеиная очередь с головой динозавра упёрлась в двери магазина, благо купеческой постройки. Ни войти, ни выйти. Это была классика советского снабжения. Наглые левопроходцы брали нахрапом, стройные гимнасты лезли по головам, мои ровесники, тенеподобные гавроши скользили между ног почтенной публики.
Измятые, но удовлетворённые вырывались на свободу отоваренные покупатели. В каждой голове по всей очереди метрономом стучал вопрос: «Хватит, не хватит»? И многим не хватало. Хлеб заканчивался и разрушался отлаженный процесс. Всего один раз мне удалось преодолеть эту систему. Сколько дней длилась голодовка, я не знаю, может быть три дня. Нам показалось больше. Это были чёрные дни. Самые чёрные из тех, что я помню. Молчаливые очереди выстроились по всему городу. Население выразило партии и правительству, и лично т. Сталину свою решимость стоять до конца.
Денежная реформа
Как мы пережили эти дни, я не помню. Знаю только то, что у нас был один обед на двоих. На весь день. Утром наш «Левитан» объявил денежную реформу. Госбанк СССР приглашал всех обменивать старые деньги на новые. Я не пошёл. Мать принесла с работы две красивые, очень большие сторублёвки, белого хлеба, сколько смогла донести, сахарного песка и сливочного масла. Вот тут-то мы и поели уже своих, советских бисквитов. Белый хлеб, сливочное масло и сахарный песок – это же химическая формула английского кекса! Сначала наелись досыта. Потом съели всё. Впечатлений было не меньше, чем от праздника Победы. С того дня хлеб уже был в свободной продаже. Без карточек, очередей и ажиотажа. Долго я не мог понять, куда девались очереди. В самое чёрное, безнадёжное время я вспоминал буханку хлеба, сидящую поверх витрины. И вот, сейчас, когда мы поели хлеба досыта, она смело могла выходить на сцену. Очевидные (хлебные) трудности миновали, но оставались ещё невидимые – идеологические. И были они на каждом шагу. Случалось мне их и самому создавать. После войны всем работавшим в тылу выдали медали. Красивая золотая награда с чеканным профилем Сталина всегда была у меня под руками. Очень она мне нравилась своей яркой, праздничной лентой. Пока мать собиралась в магазин, я, не подумав, прицепил медаль ей сзади на уголок шали, свисавший ниже, чем надо. Мама, глянув в обломок зеркала, ушла. А медаль, конечно же, снять я забыл.
На улице идущая позади женщина отстегнула награду и вручила её всё понявшей матери. По её возвращении я получил своё. Мне показалось, даже больше, чем заслужил. За доказанное издевательство над товарищем Сталиным можно было получить всё, что угодно. За куда более анекдотические проступки любого могли отправить на Соловки. Жестокость приговора зависела не столько от проступка, сколько от желаний и возможностей блюстителей нормы. Если преступления не тянули на звание врага народа, разоблачённых мужчин отправляли добровольцами на фронт. Женщин помоложе увозили в лес на заготовку дров. Её-то мы и боялись больше всего. На наше счастье обошлось и на этот раз.
Конец первой части.