Надо признать, что хоть январь и месяц моего рождения, но я его считаю довольно тёмным, постпраздничным и неприятным. Слишком мало праздника (не стану же я серьёзно православное Рождество справлять... день рождения это для детей... не, всё не то!), слишком много холода, тьмы и смерти, если быть объективной (невозможно такой быть, но это просто речевой оборот).
Вдруг почему-то вспомнила каких-то подруг, у которых в юности был какой-то предыдущий Иоанн или Матфей (Марк или Лука - имён в мире не так много, и даже имена любимых людей начинают повторяться). Почему-то они непременно умерли. У меня тоже есть такая странная история, ибо я до сих пор втайне уверена, что все эти молодые люди умерли от того, что их никто не любил. Иногда меня мучает совесть, что незадолго до какой-нибудь трагичной юношеской смерти они услышали равнодушный отказ и, возможно, страдали ничуть не меньше, чем я всю жизнь страдаю от подобных отказов. Но, удивительное дело, чужие страдания вызывают лишь неловкость и желание это выкинуть побыстрее из головы, т.к. чужая любовь всегда вызывает лишь виноватое недоумение. То ли дело моя... моя-то самая главная, это понятно. А потом думаешь, что я бы тоже, наверное, переходя дорогу в неположенном месте могла бы умереть молодой, красивой и с незатягивающейся раной в сердце, но зачем-то ещё живу и сама себе старая не сильно нравлюсь... видимо, должна ещё какую-то соль передать, заполнить какой-то журнал, подать налоговую декларацию... короче, просто не вся жизненная программа пока выполнена.
Говорю же: январь не самый простой месяц даже для моей жизнерадостности, которой, на десяток войн и эпидемий должно хватить. В смысле, что даже в мою дурную голову иногда забираются неприятные воспоминания и мысли о смысле жизни:
Смотрела передачу про Кремлёвские ёлки (то есть у меня не одни пьянки-гулянки!), а там рассказывали о трансформации верхушки - от Рождественской звезды до Красной, а потом до... верхушки-ракеты. Удивилась. Мне всегда казалась, что это просто... верхушка. Нашу старую - коты год несколько лет назад грохнули... и мы купили современную - она уже совсем не ракета, в ней есть что-то от маковки церкви... мне кажется. Но про верхушку-ракету мне понравилось (вот, зачем там углубления-иллюминаторы!), а ещё я посмеялась, что у большинства моих детей, конечно, тоже верхушки, но... все дети всегда рисуют ёлку со звездой. Красной или жёлтой. Треугольная ёлка, похожая на опору ЛЭП, с диагональю гирлянды и... звездой. Это что-то генетическое:).
Ну и не будем забывать о чувстве юмора!.. Сто пятнадцать лет тому назад всё обстояло абсолютно точно так же:
"Отчего на праздниках всегда такая тоска? Лица у всех делаются напряженными, пустые и словно голодные. Не получили того, на что надеялись. Речи безнадежные. - Веселитесь вы много на праздниках? Смотрят тоскливые глаза, углы рта горько опускаются: - Очень! Очень! Каждый день в двух, трех местах. У Фефелиных было очень скучно… - Ну, а у других? - У других немножко хуже. - Да зачем же вы? - Нельзя. И действительно нельзя. Обижаются. С одной хозяйкой на моих глазах сделалась истерика. Пригласила тридцать человек, а пришло только восемь. Во время ужина за телятиной несчастная взвизгнула и стала кричать странным голосом странные слова: - Куда все это теперь! Одну треть съедят, а две трети будут сохнуть! Они думают, что я их еще раз позову, да ужин закачу. Нет-с! Врете-с! Потому что это подло! И каждый человек жить хочет! Присутствующие перепугались не на шутку. Хозяин успокаивал. Говорил, что это у нее нервное, на политической почве. Ах, жизнь не игрушка! Сознайтесь! Вы много дурного сделали на эти праздники! Вы созывали гостей и кормили их, и заставляли разговаривать. И бедные измученные существа жевали тошные пряники и говорили глупости. Потому что нет на свете дурака круглее журфиксного. Я наблюдала за одним милым юношей, который хотел быть душой общества. Он понимал, что хозяева потратились, и жалел их, и старался быть полезным. Каждому вновь пришедшему гостю он говорил: - Слышали ли вы в четверг «Золотого петушка»? Донская-Эйхенвальд была так хороша, что сам Пушкин не мог бы пожелать для своего произведения лучшей исполнительницы. На этом он смолкал. Но вот приходит новый гость, и юноша после первых приветствий делал оживленно-любезное лицо, и я слышала: - …Донская-Эйхенвальд… Сам Пушкин не мог бы… Три раза я прослушала это добродушно и спокойно. На четвертый усмехнулась, хотя мне было не весело. Услышав эту беседу с пятым гостем, я почувствовала сильное сердцебиение, после шестого я пересела поближе к любезному юноше. Когда он сказал седьмому гостю? - Вы слышали «Золотого петушка»? Донская-Эйхенвальд была так хороша, что сам… Тут я громко перебила его: - Что сам Пушкин не мог бы пожелать себе лучшей исполнительницы! Юноша побледнел и погас. - Вы находите? – спросил он кротко. - Да, мне это сейчас пришло в голову. Он замолчал, пролил стакан чаю на свою соседку и, не прощаясь, вышел. Зачем я это сделала? Зачем отняла, может быть, единственную радость у кроткого, оживленного юноши! Я села на его место и, когда вошел восьмой гость, я бодро и весело спросила, пожимая его руку: - А вы уже видели «Золотого петушка»? Говорят, что Донская-Эйхенвальд… И т.д. Все это от слова до слова отчеканила звонким веселым говорком, так радостно, так гостинно-оживленно, что хозяйка, проходя мимо, не утерпела и, поцеловав меня, прочувственно сказала: - Teujours interessante! Как я рада, что вы приехали. Вы одна умеете оживить общество. Бледная тень погубленного мною юноши мелькнула и угасла в складках портьеры. Я не верю в привидения! Погиб потому, что слаб и не приспособлен к борьбе. А я вот сижу на его месте и говорю девятому гостю, который пришел вместе с десятым: - …Сам Пушкин… Не правда ли? Как мы развращены! Как странно развращены разговорами. Я думаю, комнатные собаки страшно удивляются, что человек так много лает. Ведь существует же нелепая фраза, так часто повторяемая: - Поговорить не с кем! Отчего не говорят: - Почувствовать нечего! Значит, чувствовать, воспринимать впечатления, жить – не важно. Важно говорить. Не могу себе представить, чтоб порядочная собака подумала: - Тошно! Полаять некуда! Каждое живое существо издает голосовой звук под давлением крайней необходимости, когда ни лапой, ни хвостом, ни зубами ничего не добьешься. Каждое – кроме человека. Я понимаю – если сообщающиеся находятся на значительном расстоянии друг от друга. Ну, пусть говорят, раз необходимо что-нибудь открыть другому. Но когда вместе, близко, и открывать ничего не надо, - пусть молчат. Могут смотреть, шевелить руками, кивать головой, облизываться. Когда мне было тринадцать лет, я своей честной, неискусившейся душой понимала тщету собеседований и была застенчива неистово! Изредка, чтоб приучить меня к людям, меня силой выволакивали в гостиную. - Надя! Побеседуйте же с Анной Николаевной! Она такая милая, захотела тебя видеть. - А что же я ей скажу? – спрашивала я басом, глядя в сторону. - Ну, расскажи ей, что у вас в гимназии. - А ей-то что! - Ах, Боже мой! Ну, спроси про ее деток, про Колю и про Ванечку. - А мне-то что! Гостья делала вид, что умиляется моей непосредственностью, и меня отсылали в детскую, где я долго и пламенно шептала, думая об Анне Николаевне: - Дура! Дура! Дура! Пока не проходила острота удовольствия. А теперь!.. Теперь я озлобилась. Хожу в гости. Ем. Пью пошлый чай, до которого мне нет никакого дела. И разговариваю. - Вы видели «Золотого петушка»? Да… Донская-Эйхенвальд… Неправда ли, сам Пушкин не мог бы пожелать… Я качусь по наклонной плоскости".
Тэффи, «Русское слово», №4, 6 января 1910 года