(1) Военное детство и футбольная юность советского обывателя

Вместо предисловия

Возвращаясь с митинга у Белого Дома, где с другими пенсионерами возмущался модернизацией наших льгот, иду по краешку городского пруда. С тех пор, как замер стадион «Динамо», я редко здесь бываю. С детских незапамятных времён здесь всё изменилось. К лучшему. На другом берегу мой бывший детский сад. Разве могу я пройти мимо? По льду пруда вышел к набережной, где белоснежные статуи знаменитого мордовского скульптора Эрьзи пели красоту будущего человека.

Это будущее настало, и я пришёл. А певцов положенного мне счастья нет. Да и с красотой ошибка вышла. Не похож я, скажем, на месье среднего размера. Как и остальные трудящиеся всех социализмов. Много лет я мечтал о митингах, которые непременно наладят неудавшуюся жизнь страны. Оказалось, мечтать-то надо было о ненадобности всех митингов.

Вот здесь, по набережной я летел на крыльях победы со стадиона «Динамо», где футболисты Окружного Дома Офицеров («ОДО») выигрывали сто лет тому назад. Из трёх команд-мастеров послевоенного Свердловска лишь «офицеры» могли противостоять притязаниям Челябинского «Дзержинца» и Новосибирского «ОДО». Болельщики тех лет помнят Остапца, Листочкина, Доминского и, конечно же, незаменимого вратаря команды Юрия Смирнова. Стадион давно уже потерял городское значение. И футбол города там же.

Улица Пролетарская № 3. Здесь в детском саду я встретил войну и до 43 года, когда пошёл в школу, пребывал в тепличных условиях интерната. На фоне голодного, перенаселённого города это была редкая удача. Мой бывший детский сад отступает, теряя территорию, но держится. Сейчас лишь литературный квартал, успевший занять другую сторону улицы, сдерживает наступление объединённых сил прогресса и цивилизации. Вдоль набережной, поглощая пространство и старую кирпичную кладку, протянулся бесконечный новострой.Место здесь удивительное. Центр на отшибе. Вот люди с большой буквы и пришли сюда со своим кирпичом. Сравнивая прежний город с нынешним, надо сказать, что он, где-то теряя, всё-таки становится лучше. Пусть и местами. Зуд борьбы, в том числе и с проклятым прошлым, стоил горожанам красоты старых уголков, множества садов с буржуазной сиренью и навязшей в зубах акацией. А Вадим Козин пел о них в саду Вайнера. И за это поклон ему и долгая память.

Советские архитекторы оказались в роли плохих танцоров. Им очень мешали столетние, мастерством и любовью поставленные дома, оказавшиеся лучше вновь возводимых. Как я понял, первая лихая атака советского блочнощитового периода от тундры до Армении как-то скромно провалилась. Советская власть начала со шлакозасыпной архитектуры и закончила панельно-рассыпной. Подарок 21 веку? А на какой век работает новая, теперь уже самовольно-либеральная система? Если она лишь уродливый антипод старой, бесчеловечной, то и реформы, и плоды её будут такими же. В пору очередного переворачивания идолов, может быть, стоит поучиться, поучиться и поучиться? У маленькой Скандинавии, например, или у большог Китая? Да и лучшим словам самого первого Ильича не пропадать же зазря?

Вспоминая катастрофическое время нашего счастливого детства, за которое отдельное спасибо товарищу Ленину-Сталину, я сравниваю те годы с теперешними. При всей разнице хрен редьки не слаще. Нищенская простота существования, безнадёжные зимы без дров, вторая серия жестокого голода уже после победы - всё это тонет в памяти. И как легко и охотно всплывают все радости нашего беспризорного детства, уже недоступные нашим детям и внукам, запертым в своих квартирах.

С утра до вечера мы толклись в своём дворе или соседнем. Деревенские игры, регулярные войны между дворами и коалициями съедали весь день и продолжались ночью, уже во сне. Чтение интересных книжек по вечерам при коптилке – одна из примет нашего времени. А когда в 47-ом году мы приобщились к футбольному мячу и шайбе, они захватили нас целиком. И многие ребята были ограждены от «влияния улицы» тех лет. Тёплое лето нашего детства греет до сих пор.

Часть первая. Военное детство

Под сенью Якова Михайловича. Крыша счастья моего

Наш бывший купеческий домик-пряник по улице Ленина, № 53 «А» вполне мог бы остаться архитектурным памятником района. С «венецианскими» окнами, светлицей и замысловатой художественной крышей, дом стоял на дороге к коммунизму. Вот его и спилили вместе с двумя другими, составлявшими наш квартал, между улицами Тургенева и Мамина-Сибиряка.

Ещё при Сталине на наш уютный двор стал наступать внушительный корпус треста «Вахрушевуголь». Когда привезли огромный паровой экскаватор, и он стал обгладывать землю вокруг дворов, жителей эвакуировали. Согласно «Интернационалу», кто стал «Всем», тому дали квартиру в центре города. Остальные поехали на «Вторчермет». Грандиозную стройку заканчивал уже Хрущёв. На новых площадях он разместил своё изобретение – Совнархоз. Когда же облечённый властью Брежнев понял, что это ошибка природы, то всю грандиозную помпезу вместе с колоннами он отдал университету имени Горького.

А до этого (до 51-го года) я провёл шестнадцать лет своего детства в нашем маленьком симпатичном дворе. Между играми мы часто посещали высокую крышу нашего дома. Особенно меня привлекали чешуйчатые башенки с флажками флюгеров, вознесённых к небу. Всё меньше остаётся их в городе. В своё время эти сооружения, одно лучше другого, говорили о состоятельности хозяина и его вкуса. Созданные мастерством и любовью, они были визитной карточкой дома и его лицом.

Рискуя сорваться с крутой крыши, я карабкался на самый верх. И уже там, «на месте первейшего из капитанов, вёл свой спасительный ковчег по бесконечному океану». Летом, в хорошую погоду, я отправлялся спать на крышу нашего терема. Дом был выше хозяйственной пристройки, и когда я преодолевал разницу высот, ноги висели в воздухе. А чтобы привлечь к процессу хотя бы одну, надо было поднять её выше головы. Каждый свой ночлег под звёздами приходилось брать с бою. Центральная улица, угомонившись к вечеру, убаюкивала запоздалым движением и усталым шорохом лип и тополей. Покорённый Олимп располагал к быстрому засыпанию. Перевыполненные же за день нормокилометры склоняли к моментальному.

Просыпаешься от птичьих песен, накрытый старым тополем. И утро прекрасное, и сон не отпускает. Вот оно - настоящее счастье. И ни голода тебе, ни пакостей послевоенной нищеты. Миг блаженства. И оберегая его, я засыпаю снова. А город уже не спит. Наш дворник Мельников, ровесник товарища Сталина, начал трудовые будни маятником своей метлы. Вышли на работу и лошадки, предъявив свои визитки. Прострочив Главный проспект каблучками своих копыт, они открыли движение нового дня. Звонкой чередой пошли трамваи. Звуки оживающего города проникают сквозь сон, а я ещё не досмотрел самое интересное о событиях и достижениях бесконечного вчерашнего дня. И до сих пор живёт во мне впечатление детской поры. Хочу обратно в то время, но только на крышу.

Наш затейливый дом, видимо, не нравился чугунному т. Свердлову, высоко стоящему в сквере, перед Оперным театром. Горячим сердцем революционера он чувствовал контру и неустанно тянул свою холодную руку к нашему дому, как к явке притаившегося буржуизма. И ведь не ошибался Яков Михайлович, ибо комнату в два великолепных окна, притворяясь старушкой с дочерью, занимала княгиня Мещерская. Остальные просторы когда-то богатого дома занимали одинокие старорежимные женщины не столь неудачного происхождения. Это всё, что осталось от больших благополучных семей проклятого прошлого.

Екатерина Ильинична. Это было до войны

Сейчас в это трудно поверить. Но то было время открытых дверей. Война, послевоенный голод, по городу ходит «чёрная кошка», а я совершаю кругосветное путешествие в соседи. Закрывались не все и не всегда. Двери четырёх необъятных комнат и верхней светёлки выходили в тамбур, находящийся в середине дома. Иногда я там затевал свои игры. Мне очень хотелось знать, что же там, за этими высокими, красивыми дверями? Благодаря отсутствию всех видов такта мне удалось побывать у всех соседей. То, что я видел, заходя в таинственные комнаты, походило на хоромы богачей, что показывали потом в фильмах про революцию.

Однажды, справившись с внушительной дверью, я вошёл в княжеские покои. Старинная фигурная мебель чёрного дерева (как выяснилось потом), китайские ширмы и непривычный простор. Проходя мимо пианино, я приподнял крышку и запустил руку в клавиши. «Ну-ка, ну-ка» – Екатерина Ильинична извинилась перед собеседницами и поспешила ко мне. По всем правилам высшей школы она поставила меня спиной к инструменту, взяла несколько нот и предложила повторить пассаж. Польщённый вниманием, я радостно перевыполнил программу. Но моё лыко не попало в строку. Наставница сразу потеряла ко мне всякий интерес. Я обиделся и с безразличным видом поплыл восвояси. А если бы исполнил всё, как надо, играл бы сейчас Эллингтона громче всех.

Екатерина Ильинична была общительной и покладистой соседкой. В дальнейшем меня, нерадивого первоклассника, она терпеливо поднимала по утрам в школу. А одного терпения было недостаточно. Изобретательность также требовалась и находчивость. Разговорами о том, какая стрелка дошла до какой цифры, ответственная старушка отвлекала меня от сна. На лёгкие вопросы я отвечал, не очень-то просыпаясь. Тогда она ужесточала режим. В поисках нужного ответа я забывал, что хочу спать. Оставалось только встать и идти в школу.

Если вечерние гости не знали, как сесть в присутствии княгини, то моя мать из дальних предместий Свердловска не затруднялась в выдаче поручений высокой особе. Мне было около шести лет, когда началась война. Время разделилось на три части: до войны, война и после войны. Из довоенного времени в памяти осталось совсем немного. Утром отец ведёт меня в детский садик где-то на окраине города. В памяти осталось только его название «Лево – Каркасный». Скорей всего переулок был такой, из засыпных бараков. Дома со мной нянчился младший брат отца. Он ловко мастерил почти настоящие тракторы из катушек от ниток, всяких пружинок и резинок. Тракторы весело ползали по полу и каждый приход Вани был для меня праздником.

Ещё двоюродная сестра Марина рассказывала, как они с её братом Аликом, будучи постарше, охотились за мной. Обнаружив в сквере перед Оперным театром, они заряжали меня матерными словами и запускали в группу мамаш, выгуливающих своих детей. Проникнув в середину круга и выслушав слова о том, какой я хороший мальчик, без промедления декламировал все только что приобретённые «выражения». Моя мать, смекнув, откуда дует ветер, высматривала диверсантов в кустах, но те уже сменили позицию.

В тридцатые годы деревенская молодёжь заполнила города. Индустриализация всей страны предоставила переселенцам неисчислимое количество рабочих лопато-мест. Приезжие девушки, уступавшие городским в развитии, быстро сравнялись с ними внешне. Всего-то надо было освоить советский городской стандарт.Довоенный кинофильм «Вратарь» затронул эту щекотливую тему попутно с футбольной. Этот фильм я смотрел много раз (о вратаре, всё-таки) и всегда судьбу второй главной героини сравнивал с судьбой моей матери. Будучи в передовых частях этого тектонического движения, моя мама не уронила честь отдалённой родины. Назначив себе следующий, более высокий уровень, она добилась его вместе со своими сёстрами и сподвижницами.

Триумф. Тет-а-тет с быком. По Сеньке и шапка

В то время умами «городских» девушек владели плюшевые жакеты, красивые и дорогие. Жакет! Слово-то, какое! Оно уносит за Москву и даже дальше, в сторону Парижа…

Как только жакет был изготовлен, мать повезла меня на свою родину, в Нязепетровск. Это демидовский завод на реке Нязе, воду из которой допивает нынче наш Екатеринбург. Вот с этих берегов по старшинству сбежали в Свердловск четыре сестры с братом. Все внедрились, кто как мог в полуквадратные метры, оставшиеся от более удачливых первопроходцев. Здесь и обзавелись они семьями и племянниками.

И вот мы идём по зелёной улице, где вся общественная жизнь вертится вокруг коровы. У деревенской улицы глаз и ушей больше, чем у всех остальных: «Маша приехала! Городская!» – зажужжала огородная почта концентрическими кругами. Женщины постарше, не теряя достоинства, встали у своих ворот. Ровесницы окружили бывшую подружку. Девчонки помоложе забегали, примеряясь к гостье «оттуда», как к своему прекрасному будущему. Отливающий золотом жакет, белый, фетровый берет и городская причёска произвели впечатление. Начищенные зубным порошком парусиновые туфли, возведённые в ранг спортивок и остальные доказательства настоящей жизни, добытые на пределе сил, - всё это подавалось легко и небрежно.

Маша дефилировала на бугорке, напевая золотое танго «Утомлённое Солнце», а я ловил бабочек, бегая по девственно-зелёной дороге, не ведавшей настоящего колеса пятилетки. Быка я увидел слишком поздно. Рогатый зверь занял середину дороги, а защищать её было не от кого. Бык не знал куда ему податься, а тут я и подлетел к нему вместе с бабочками. Когда я обомлел от страха и заорал, бык направился в мою сторону. Мать и большая часть зрителей уже бежали ко мне. Из ближайших ворот выскочил старик и, взяв быка за нос, увёл его подальше. Я до сих пор помню тот ужас и свой крик. Может быть, после этого я стал таким горластым.

За войну и после мы наголодались намного лет вперёд. Довоенные годы вспоминали, как сытую и богатую жизнь. А бедность, однако, окружала нас и до войны. Как-то в тёплый воскресный день в газировочном павильоне рядом с нашим домом продавали арбузы. Мы заняли очередь, и я без промедления выбрал самый большой арбуз. Когда его забрали, я назначил себе другой, из больших. Подошла наша очередь, и мама выбрала мне самый захудалый, маленький арбуз. Я включил сирену и ни про какого Сеньку и его шапку не хотел слышать. Дома я, конечно, замолчал, но арбуз есть отказался.

Мороушки. Освоение города

Отца забрали в армию ещё до войны. Он служил в Свердловске, в комендатуре и приходил к нам в шинели и ремнях.

Получив от отца две монетки, я отправлялся в хлебный магазин Бубнова, что в соседнем доме. Горчичный хлеб, венские булочки, коврижки, ромовые бабы и пирожные – это был репертуар тогдашнего кондитерского прилавка. На пирожные денег не хватало, и я приспособился к «мороушкам». Это высокие пышки, облитые ромовой помадой. Однажды я обзавёлся собственной монеткой и уже с тремя, отправился покупать пироженку.

Вдоволь насмотревшись на самую большую и вкусную, я высыпал монетки продавцу и с достоинством обозначил свой выбор. Конечно, моих денег не хватило даже на самую маленькую пироженку, но добрая продавщица с улыбкой подала её мне. Я с негодованием отказался и снова показал на самую большую. Женщина тут же вернула мне монетки. Домой я пришёл с пустыми руками и с громким рёвом.

Отец пришёл в Свердловск со старшей сестрой и младшим братом в начале тридцатых годов. Им удалось вырваться из Сысертской деревни Булзи. Отец очень хотел учиться. После рабфака, поступая в институт, он уже видел себя инженером. А Европа уже трещала по швам. И Красная армия начала подпольную мобилизацию. Отец попал в комендатуру на углу улиц Луначарского-Декабристов. Мы с матерью подходили к ограде и ждали, когда его позовут сослуживцы. Ещё мы встречались с ним в особняке между Почтамтом и Домом Союзов. Отцу предлагали учиться в школе командиров, но он не хотел военной карьеры.

Моя мать, приехав в Свердловск, устроилась у своей сестры в няньках. Потом сама родила сына и, выбрав в центре города самый красивый дом, заняла в нём русскую печь в большой коммунальной кухне. Когда же перед войной отца взяли в армию, мать подняла шум: «Ага, сын красноармейца живёт на печке!». Купеческую кухню уменьшили до пролетарских размеров, выкроив из неё две комнатки. Которая побольше, досталась женщине с двумя маленькими «красноармейцами», а поменьше - моей матери с одним.

Новоселье. Парк Маяковского и культуры. На боевом посту

Пять лет я жил на печи, как Емеля. Присланная управдомом бригада быстро сделала своё дело. В один прекрасный день перед нами раскрылась невысокая, лёгкая, чуланного типа дверь, и мы вошли в свою комнату. Это был праздник. Кто-то из соседей отдал нам комод. Я привёл со двора соседского Юрку. Будучи лётчиками, как и вся молодость страны, мы затеяли полёты с высокого комода. Юрка улетел раньше меня и сел на аэродроме на три точки. Мне захотелось побить дальность его полёта. Я и полетел. Комод занимал много места, и я долетел до стены. Разбил нос и заорал. Долго не мог успокоиться. Два бы носа долетели до стены, мне было бы легче.

Отец успел отпраздновать с нами новоселье. Уходя, он сказал: «Пора собирать сидор, нас ждут большие дела». А вот в Парк Маяковского мы не успели сходить.

На меня произвёл сильное впечатление выезд на первый пикник, и я уже ждал второго и третьего. Собрали тогда четыре семьи, и вместе с едой и оборудованием всё это выглядело довольно внушительно. Парк в то довоенное время, наполнялся народом и в праздничные дни, и в выходные. Была бы погода. Наш табор располагался на лужайке, и первым номером программы была еда на «природе». Сквозь сосны просматривалась река, по ней, не зная того, что это последние мирные дни, неспешно плыли нескончаемые лодки, и доносился довольный смех горожан, также приобщённых к природе.

Я не помню, купались ли мы в Исети, не знаю насколько её вода была чиста? Но о том, что вода в реке была грязная, я не слышал ни слова. Кроме лодочной станции в парке было много всяких качелей-каруселей и множество балаганов, где в каждом сидит тётя и что-то предлагает. Колесо обозрения если и было, то поменьше, чем сейчас. Возле парашютной вышки всегда собиралась толпа, и торчал хвост очереди в кассу. Падал ли парашют свободно или был привязан к верёвке, я не знаю. В любом случае он был символом парка и того времени, когда молодёжь, особенно дети, хотели быть лётчиками.

Перед войной дивизию отца отправили поближе к границе. Может быть, это 153-я дивизия, сформированная в Свердловске? Где-то под Витебском, в летних военных лагерях РККА без оружия оттачивала своё мастерство и непобедимость. Наши отцы расстреливали смертельного врага из бутафорских винтовок и брали в плен фанерные танки. Нам надо было, кровь из носа, доказать товарищу Гитлеру, что мы - самая ненападающая армия в мире. Отец и его сослуживцы, будучи передовиками боевой и политической подготовки, выполнили задание Родины. Они сработали по инструкции. Когда война грянула внезапно, дивизия не успела добежать до своих засекреченных винтовок образца 1891 года.

Война. Дали бы им жару, если бы… Домоуправляющий Величко

Как началась война, я не помню. А вот разговоры о коммерческом хлебе не забыл. Название нового хлеба мне понравилось, и очень хотелось попробовать его. Запомнил я и свой первый поход в ресторан. В здании теперешнего Горсовета со стороны улицы 8 Марта было кафе. Кажется, «Савой». Сели за стол. Я весь в ожидании пирожного. Нет, мороженого. А, может быть, съесть и то, и другое? Подошла официантка. В ней я узнал свою тётю. Я почувствовал какой-то непорядок – в ресторан я шёл не к тёте. А принесла она стаканы с чаем и тарелку с хлебом. Мать спрятала хлеб и заторопилась к выходу. Я упёрся: «Не уйду без мороженого!». Мать открыла мне секрет операции. Оказывается, хлеб-то не простой, а коммерческий! Ну и что, что он такой же, как у нас, зато без карточек. В садике у каждого уже был свой кусок хлеба, и наши многоопытные воспитательницы быстро внушили нам уважение к еде.

До войны Августа Христиановна читала нам книжки про Гулливера и Остров сокровищ, теперь же нам стали читать и рассказывать про зверства фашистов. Больше всего мы любили слушать про подвиги наших солдат. Каждый из нас воспринимал это как рассказы об его отце.

Красноармейцы воевали лучше фашистов, но те завоёвывали наши города. И всё оттого, что нас меньше. А то бы наши отцы дали им жару. Нам устраивали патриотические линейки и утренники, читали новости с фронта с удачными контрнаступлениями наших войск. После того, как фашисты замучили партизанку Зою Космодемьянскую, мы уже представляли немцев чудовищами из страшных киносказок, у которых нет детей и женщин. А Гитлер и вовсе был ужасней Кощея Бессмертного. Мы хвалились друг перед другом своими отцами, которые бьют фашистов. Этой радости хватало на всех, вместе с нашими воспитательницами

С самого начала войны в Свердловск поехали беженцы. Вселение приезжих в занятые квартиры называлось тогда уплотнением. Город, изрядно уже уплотнённый гражданской войной и последующей индустриализацией, уплотнился ещё раз. Эта операция проводилась властью и талантом управляющих домами. Нашим кварталом управлял Величко. Это был строгий мужчина неприступной наружности. Играя в войну между дворами и коалициями на подведомственных ему пространствах и огородах, мы его только одного и боялись. Одним взглядом он обращал в бегство армию победителей. Таковы были возможности управдома. А если бы Величко болел классовой ненАвистью, он расселил бы в нашем дворе хоть столыпинский вагон с коровами.

В нашем дворе за всю войну уплотнили только Мещерских. У них, кроме большой комнаты, была ещё просторная прихожая на два высоких окна. Новосёлам отгородили комнату о двух окнах, а хозяевам оставили коридор для входа-выхода. Новая жилплощадь досталась беженцам. Кукушкины — молода мать с сыном моего возраста. Они успели уйти из своего города после первых бомбёжек. С Юрой Кукушкиным мы вместе ходили в детский сад и дома ходили друг за другом. В садике Юра всем понравился и быстро вошёл в группу лидеров, затащив туда и меня.

Детский сад. Парк Дворца пионеров. И фонтан, и лягушки

Наш садик, состоящий из одной группы, занимал первый этаж «обнародованного» особняка по улице Пролетарской № 3. Старый разросшийся сад во дворе бывшего богатого дома примыкал к набережной городского пруда, оживлённой оптимизмом белых статуй Эрьзи. И детские сны, и последующие об этом периоде детства - все они связаны с осиротевшим одичавшим садом. Родившийся в отобранном доме и выросший в отобранном саду, я ничего подобного так и не нажил. Очень большая помощь Владимира Ильича пошла прахом. Да и богатая страна с обычным, вроде, народом не построила свой дом и не посадила своё дерево. Зато сколько сыновей и дочерей протащила она по своим справедливым войнам.

В нашей игровой комнате стоял гипсовый Володя Ленин. Милый мальчик нашего возраста и роста. Тогда все мы считали, что нам повезло с Лениным. И с маленьким, и с большим. Лишь прожив жизнь, оглядываясь на историю нашей неблагополучной страны, я что-то стал понимать. Сейчас мне кажется, что повезло тем детям, чья страна не воевала, а лишь жила в своё удовольствие.

Летом мы пропадали в дремучем саду, что во дворе нашего интерната. В его зарослях и укромных уголках оживали все индейцы, разбойники и пираты, из прочитанных нам книжек.

В хорошую погоду воспитательницы водили нас в парк Дворца пионеров, что неподалёку. Парк, сам по себе довольно привлекательный, был украшен красивым прудом. На маленьком острове в центре пруда, возвышалась белая круглая беседка. В обмен на хорошее поведение воспитательницы разрешали нам пройти по висячему мосту. Под страхом смерти мы смело продвигались вперёд. С каждым шагом к нам приближался таинственный необитаемый остров сокровищ. Это здесь живут ведьмы и кикиморы. Там русский дух… А вот русалок не было. Понятно, уходить из парка мы не торопились, а на выходе был ещё очень притягательный фонтан. В центре внимания был маленький мальчишка, цепко держащий золотую рыбку, ростом выше себя. Семь или восемь лягушек по краям круглого бассейна помогали рыбке выскользнуть из объятий рыбака. А лягушки чугунные и очень взрослые. Все они были оседланы нами, красными кавалеристами и готовы были отомстить вместе с нами врагам революции за Щорса, у которого кровь на рукаве. Из фонтана нас было нелегко вытащить. Свой последний рубеж мы не сдавали без боя.

Центральная пара фонтана чётко иллюстрировала книгу «О маленьких рыбаках и больших рыбах». Эту книжку я проглотил в числе первых, как только научился читать. Тогда я ещё не знал о существовании писателей, и что их имена надо запоминать. Кто автор этой замечательной повести я не знаю до сих пор.

Куда подевалась эта удивительная группа? Мало кто знает. Может быть, какой-нибудь содержатель коттеджа скачет верхом на наших лягушках за высоким забором? Или военно-промышленный комплекс из этого народного достояния, уже давным-давно отлил свою пушку?

Героический подвал. В мире оружия. «Юнкерс» на площади

Направляясь в парк или к фонтану, наша процессия каждый раз проходила мимо большого каменного дома. Мы уже знали, что здесь, в подвале, расстреляли царя, царицу и всех их детей. Однажды нам устроили экскурсию в этот героический подвал. Наша группа упёрлась в тяжёлые, закруглённые сверху ворота под домом. Девчонки испугались ужасов и казней, мы же, конница-будённица, и ухом не повели: «Подумаешь, царя убили». Девчонкам царя не жалко: «Он же против наших, вот дети… такие же, как мы». Пошли к воспитательнице. Она рассудила нас: «Так надо. Была революция, брат шёл на брата».

Ворота приоткрылись, и мы, затаив дыхание, вошли внутрь. То был большой лабаз, кажется, без окон. Стены чистые и гладкие, ни скелетов на них, ни топоров. В кино мы уже видели, как выглядят подвалы, в которых беляки расстреливали безоружных коммунистов. А здесь тихо и пусто. И неинтересно как-то даже.

Второй раз я побывал в этом доме, когда в нём поместили музей оружия Отечественной войны. Это было совсем другое дело. Светлые залы были наполнены умопомрачительным оружием. Это был полный восторг. Мы к своему-то игрушечному оружию относились с почтением. А тут всё настоящее, боевое. Вот взял бы автомат и тра-та-та-та, всех фашистов порезал бы пополам. И пистолеты тут всякие и винтовки, и длинные, и короткие - вот они на расстоянии вытянутой руки. Так захотелось пострелять, или хотя бы сфотографироваться рядом с этим великолепием.

После такого приобщения к всевозможным пулемётам очень захотелось на войну. Хотелось-то многим мальчишкам удрать на позицию, но к поездам прицепились не все. И лишь самые отчаянные и умелые, смогли добежать до войны.

Мы с двоюродным братом Аликом лишь переболели этой лихорадкой. В бой за Сталина так и не сходили. У нас уже был фонд обороны, правда, без тушёнки, да и хлебные корки в нём никак не задерживались. На каждом заседании мы проглатывали принесённые огрызки, обязуясь начать сбор продовольствия на следующем собрании. Это обстоятельство, в конце концов, привело к демобилизации нашего подразделения ещё до окончания военных действий. Хорошо, что дело было в конце войны. Немцы уже сдавались и без нашего «Ура».

В садике проблем с войной не было. Мы воевали много и победоносно. На всех праздничных утренниках нам выдавали будёновки с большими звёздами и маленькие гимнастёрки «защитного» цвета. И в самую тяжёлую пору, и в конце войны мы побеждали фашистов и брали их в плен табунами. Воспитательницы снабжали победителей «немцами», назначая их из армии наказанных и провинившихся. Получалось правильно, но не натурально. Робкие и щуплые победители неумело брали в плен самых задиристых и жизнеспособных, получая при этом толчки и тычки от побеждённых.

В одну из первых военных зим на площади «Пятого года» рядом с ледяной катушкой поставили немецкий самолёт, похоже, пикирующий бомбардировщик «Юнкерс»- 87. Это был новогодний подарок мальчишкам всего города. Наш детсад, освоивший ледяную горку, приходил к ней часто и охотно.

И вот мы увидели первый военный трофей. Бомбардировщик был, как живой. Хищный, грозный, на своих толстых лапах, весь в крестах и свастиках, он производил впечатление. Казалось, «Юнкерс» вот-вот взлетит с воем и грохотом. Мальчишки парализовали великана, повиснув на нём, где только можно. Когда мы пришли на площадь в следующий раз, фашист уже упал на коленки. В очередной наш приход любимец фюрера беспомощно лежал на снегу.

А потом он и вовсе растворился. Мы, недолго думая, вновь осадили ледяную горку, к огорчению наших пожилых воспитательниц.

У Христа за пазухой. Воспитательницы. Заведующая

Война уже ощущалась во всём. Она проникла и в наш детский сад. И становилось всё хуже. Предчувствие большой беды поселилось и среди нас, детей. Игрушки поизносились, конфеты и пирожные исчезли совсем. Это удивляло и беспокоило. Мы понимали, это – война. Но она где-то там, а почему плохо здесь, у нас? Воспитательницы объясняли, это тем, что всё сейчас отправляют на фронт. Нам сейчас кроме еды и одежды ничего не надо: «Пока топят печки, мы с вами, ребята, как у Христа за пазухой». Из всего сказанного, я понял, что наши конфетки и пироженки уехали на войну. И мы их долго не увидим.

А печки у нас были превосходные, как говорила Августа Христиановна, «изразцовые», красоты неописуемой. Сложенные с геометрической точностью из арабского кафеля, отороченные бордюрами, они пленяли строгим великолепием. Такие печи были гордостью хозяев. Они украшали гостиные и залы наравне с изысканной мебелью. Раньше, в довоенной России, печи были русские и голландские. Остальные были самодельные и беспородные.

Я не помню, чтобы мы мёрзли в саду, а зимы тогда были студёные. Двух наших печей хватило на всю группу. А располагались мы в большой столовой, она же игровая, и в ещё более обширной спальне, где поместились все наши кровати. И ещё. Большинство жителей нашего города в войну освещались керосиновыми лампами и самодельными коптилками. Наш садик получал электричество наряду с учреждениями и магазинами.

Кормили нас хорошо, но разговоры о еде выходили на первый план. Мы не голодали, это в первой-то половине войны, но всегда были готовы к любой еде. Пришедшую с кухни во время обеда добавку мы встречали радостно и шумно.

Если погода не пускает на улицу, мы рассаживаемся вокруг воспитательницы, и она читает нам книжки. Если до войны Августа Христиановна читала нам про Гулливера, рыцарей и индейцев, то теперь, в соответствии с обстановкой, исключительно про войну. Августа Христиановна, при своих шведских корнях, была безупречной воспитательницей старой выучки. Она как могла противостояла нашей растрёпанности, безалаберности и невосприимчивости правил. И всё это без крика, в рамках приличий. Душевность не входила в круг обязанностей нашей воспитательницы, но к книжкам она сумела нас приучить. Вторая воспитательница – Мария Ивановна, попроще, постарше, дипломов не имела, и голос у неё был погромче. Не была она ни злой, ни вредной, но крепкое прозвище, всё-таки получила. Нам она читала русские народные сказки, из которых мы уже выросли.

После чтения возникал разговор на общеволнительные темы. Ребята наперебой рассказывали, как их отцы каждый день стреляют фашистов. Мне похвастать было нечем. Отец раньше всех ушёл на войну, да так, не написав ни одного письма, и пропал без вести. Вспоминая довоенное время, ребята рассказывали, сколько было у них конфет и шоколада. Мне и тут рассказать было нечего. Мой хлебный магазин выглядел просто смешно. А про арбуз, что съел до войны, я и вовсе промолчал.

Заведующая нашим садиком была женщина молодая и красивая. Она мне очень нравилась. Как-то мы, мальчишки, набедокурили и нас вызвали в кабинет к директору. Один нарушитель куда ни шло, а тут целое сообщество. Заведующая серьёзно с нами поговорила. Так обидно. Мне бы к ней на ручки, а она такие слова говорит. На очередном свидании заведующая спросила меня: «Если я всё расскажу твоей маме, как она накажет тебя»? Ответ был прост: «Отлупит». Видимо, характер сообщений обо мне изменился – после этого затрещин я получал намного меньше.

Татьяна Алексеевна. Осик. Дача на Шарташе

И ещё у нас была замечательная женщина – участковый врач. Она вела приём в четырёхэтажной детской поликлинике на углу улиц Тургенева и Первомайской. Кроме того она ежедневно приходила к нам в детсад, где у неё был врачебный кабинет. Татьяна Алексеевна обладала всеми качествами Айболита и тех докторов, что показывали нам в кинофильмах. На наших воспитательницах лежала пренеприятная обязанность кормить нас рыбьим жиром. Это была тягостная процедура для обеих участвующих сторон. Мы шли, скорее, нас вели на рыбий жир, как на выволочку. Воспитательницы ощущали себя экзекуторами. Когда же во время этой пытки Татьяна Алексеевна была с нами, она брала ложку. И к ней выстраивалась очередь. Мы добровольно шли на подвиг, может быть, ещё раньше Александра Матросова.

Сын Татьяны Алексеевны—воспитанный и интересный старшеклассник. При десятилетней разнице в возрасте он самозабвенно возился с нами. Мы, дети рабочих и рабочих директоров, не отличались хорошим тоном и манерами. Осик был с нами на равных, но не опускался до нашего уровня. Непоседа и выдумщик, он объединял нашу растопыренную энергию и направлял её на общую пользу. Правда, не всегда удачно. Играя с нами во дворе детсада, в одичавшем саду, Осик превращал его в непроходимые джунгли. Здесь мы услышали невероятные истории из книг и кинофильмов. Городской пруд, притаившийся за глухим кирпичным забором, уже был бушующим океаном, населённым акулами, осьминогами, пиратами, а может быть, корсарами.

На рыбалке у реки. Свидание с отцом

У нашего садика была летняя дача на северном берегу Шарташа. Красота во всех отношениях. И Татьяна Алексеевна всё лето с нами, и Осик был среди нас. Он стал нашим пионервожатым. С ним воспитательницы и купаться разрешали, и даже водили нас в лес.

После скучной победы над Финляндией, и в начале войны за неимением обещанных побед по радио любили поговорить об озере Хасан. Как только мы вошли в лес, и наш отряд рассыпался по земляничной поляне, Осик «получил донесение» от Осоавиахима.

Гитлер захотел отомстить за разгром на озере Хасан и высадил свой фашистский десант на озере Балтым. А это около десяти километров от нашей дачи. В любой момент здесь могли появиться гитлеровцы на мотоциклах. Мы оказались в окружении, и нам было приказано раствориться на полянке. И чтоб ни шороха, ни звука! Каждый раз наш командир выводил нас из окружения, не потеряв ни одного солдата. Надо сказать, немцы нас так ни разу и не обнаружили. В зоне отдыха, куда немцы ни за что не сунутся, мы снова шумели, бегали, и как говорила Августа Христиановна, ходили на головах.

На озере работала артель рыбаков. Блуждая по всему берегу, они иногда располагались поблизости. Это было представление. Мы рассаживались на зелёном пригорке и громко отмечали каждую удачу новых знакомых. Рыбаки вытаскивали тяжёлые сети с рыбками, вращая поставленные на берегу, вороты. Это была живая картинка к сказке Пушкина: «Жил был старик, и ловил неводом рыбу». И ещё в то время звучала задорная песня «На рыбалке у реки тянут сети рыбаки». Это был гимн еврейских комсомольцев Дунаевского. Осик подсказал нам слова той песни. По вечерам, сидя у костра, мы изо всех сил тянули: «На рыбалке, у реки», ощущая себя бывалыми морепроходцами. Тёплое лето на берегу «моря» осталось в памяти навсегда.

Наконец-то удалось отогнать немцев от Москвы. В садике наверняка уже подбираются к Берлину. А я болею. Лежу дома один, пока мать на работе. Потом она принесёт из садика обед. Но когда это ещё будет. Ждём писем от отца с самого начала войны. Мне не терпится узнать, сколько он немцев убил. Вон у Кольки отец настрелял столько немцев, что тот запутался их считать. Да и у других ребят отцы вот-вот Кольку догонят. Вот бы мой отец приехал в гости, я бы обо всей войне его расспросил.

В нашей игрушечной комнате за дни болезни я всё уже рассмотрел. Вот у соседей в господских комнатах долго можно болеть, там всё и не пересмотришь. Снова смотрю в белый потолок. По нему веером в разные стороны пробегают тени. Это от прохожих, идущих мимо нашего окна. Но почему тень движется в другую сторону? Задумался об этой загадке природы. И об отце. Взгляд упал на табурет, стоящий рядом. По нему, из угла по диагонали, безмолвно шагает красноармеец в длинной шинели и будёновке.

Совершенно реальный человек ростом чуть выше будильника идёт на расстоянии вытянутой руки. Мне очень хотелось потрогать его, но я лишь заворожённо смотрел на это явление, до сих пор не знаю чего. Солдат благополучно дошёл до дальнего угла табурета и растаял в воздухе. Я был уверен, что это отец. Мудрые люди объясняли мне потом, что отец жив и хорошо, что я не прикоснулся к нему. Всё это надо отнести к миражу и галлюцинации. Я бы и отнёс, но одно дело, когда о чём-то слышишь и другое дело, когда видишь сам.

Война застала отца в военных летних лагерях, где-то под Витебском. Его дивизия успела спрятаться в болоте, но выйти из него всё-таки пришлось. По одному. В конце войны отец и его сослуживцы были освобождены американцами. И тут к нам пришло письмо, от отца, которого мы уже не ждали. Отец выбрал Родину и через год приехал к нам. Выслушав половину признаний матери, он уехал.

Жизнь наша бекова. Наше дело правое! Офицер авиации

Война длится уже целый год, а немцы всё ещё наступают. Об окончании войны разговоров уже нет. Все разговоры о победе. Это о том, кому она достанется. Я помню ту гнетущую атмосферу и дома, и в садике. Надежды не было. Был страх победы немцев над нами. Возможность нашего поражения оставалась даже после невероятной удачи в Сталинграде. Уж слишком далеко немцы зашли. И очень легко. По радио Левитан оповещал о каждой завоёванной деревне. Мать бежала к соседкам, те, в свою очередь, несли свою новость нам: «Левитан сообщил, Левитан сказал…». По вечерам наши пролетарские соседки сходились на общей кухне. Каждая, послушав своего «Левитана», несла добытую радость в общий котёл. Однако, ни уверенный голос диктора, ни очередной освобождённый населённый пункт не могли изменить настроение наших одиноких матерей. Приговорённые к прозябанию в холодных пристройках и сырых подвалах, при постоянном голоде, они обречённо вздыхали по своей незавидной судьбе.

Среди гаданий на сыновей, мужей и братьев часто всплывали разговоры о чёрной сербиянке. Это вам не какая-то цыганка, она знает, что говорит. А говорит она о долгой, но победной войне. А тут ещё кто-то видел на базаре петушиный бой. Чёрный демон бросился на красного и давай рвать его на части. Да так, что быстро довёл красного до инфаркта.Пока лиходей кукарекал победу, наш поднялся и, побегав немного, повернулся к врагу и упёрся. Всё страшней чёрный злодей наскакивал на красного. Но тот стоял насмерть. Победа чёрного разбойника уже не вызывала сомнений, но наш так ударил фашиста в голову, что тот побежал. Победитель догнал фюрера и втоптал его в землю. Весь базар праздновал победу Сталина. От таких разговоров становилось, как-то спокойней. Страх отступал, и появлялась робкая надежда.

Половину рождённого войной голода мы избежали в интернате. До сентября 43-го года мы изрядно подкормились. Этого запаса нам хватило и на оставшиеся годы войны, и на послевоенные, ещё более жестокие. Не последнюю роль в нашем спасении сыграл беспощадный рыбий жир, неукоснительно вливаемый в нас воспитательницами. Приходя домой на выходные дни, мы погружались в атмосферу голодного и тёмного холода. На следующий день, уже в саду, только и разговору было о военном положении наших родственников.

В нашей группе новенький, да какой! Такого ещё не было. Заведующая привела к нам красивого мальчика, но с ума мы сошли не от этого. Одет новичок был в тёмно-синюю форму лётчика. Всё было по-настоящему. И пилотка со звёздочкой, и петлицы со шпалами и крылышками, и ремень с портупеей – большего счастья просто не может быть. А у него ещё был пистолет в кожаной кобуре. Две первые красавицы нашего общества Ада и Неля обомлели вместе со всеми и всячески обозначали герою Красной армии своё расположение. К всеобщему удовольствию, офицер оказался хорошим товарищем и в играх не хлыздил.

Утренник. Весь вечер на манеже. Господин случай.

На нас надвигался очередной утренник. Артисты, а это практически каждый, погрязли в репетициях. В то время ещё не было ни электроники, ни роботов, а вот механический человек уже был. Его показывали в цирке и кино. К первому мая заведующая приготовила номер с механической куклой. Самые длинные руки и ноги оказались у меня. Их и назначили механическим человеком. После кое-какого обучения на генеральной репетиции я свободно открутил нужные движения. Как только пружина по замыслу режиссёра жалобно лопнула, я повис, как Буратино на крючке. Заведующая осталась довольна: «Повтори завтра то же самое, и будет очень хорошо. Лучше и не надо».

Праздник начался с атаки красноармейцев в гимнастёрках и будёновках. Сначала они громко победили фашистов, а потом их, замёрзших и растрёпанных, победители торжественно проводили до глубины сибирских руд. Девчонки и все женщины садика пели песни: «Огонёк», «Тёмную ночь» и «Землянку». Только что связанные варежки и кисеты были отправлены на позицию. Стихи Чуковского и Маршака были основой каждого утренника. Обязательным был и танец «Яблочко» в матросских костюмах и бескозырках с надписями «Моряк». Этот самый выигрышный номер был отдан бывшим побеждённым «немцам» в качестве компенсации за самоотверженный вклад в общую победу. Правилом наших утренников было непременное участие в концерте всех детей.

Августа Христиановна вынесла на сцену механическую куклу. Колпак и нос у меня были как у Буратино, чёрно-белый костюм, как у клоуна, а длинные ноги и испуганное лицо, как у Пьеро. Принесли большой ключ и со скрипом завели механизм. Заведующая ударила по клавишам, и я ожил. Всё я сделал правильно, но только лучше, чем надо. Было лишь старательное исполнение. Не было радости движения, получилось скучновато. Заведующая уже без восторга, видя, что и я разочарован, поддержала меня: «Ничего, мы с тобой ещё что-нибудь придумаем».

С Юрой Кукушкиным в садик и домой мы ходили вместе. Матери водили нас попеременно, раз в неделю. В осенний тёплый вечер моя мать в свою очередь повела нас домой. Улицы тогда были пустынными, и мы бегали кругами, продвигаясь вперёд. Перед трамвайной линией у перекрестка Первомайская -Толмачёва мать остановила нас. Вдалеке на хорошей скорости катит ЗИС-101. Это был первый советский лимузин, вполне современный и красивый, по длине и весу чуть уступавший танкетке, легковой автомобиль. Я прикинул расстояние и побежал через дорогу. Юрка после короткой паузы двинулся за мной. Я перебежал дорогу и был остановлен пронзительным воплем. И тут я увидел, как машина сбила Юрку и, проехав через него, остановилась. Мой товарищ лежал без движения, потом встал и, плохо понимая, что происходит, виновато улыбнулся. Моя мать в истерике подлетела к нему и стала искать переломы. Только что пустая улица никак не хотела верить, что у парня все кости целы. А он даже не ушибся. Много ли шансов у человека в таком случае не задеть колёса машины? В тот раз судьба использовала все свои возможности. Мы благополучно довели мать до дома. Подошли к дому в полной темноте, а с машиной встретились засветло. Лишь чрезвычайная серьёзность происшедшего спасла меня от очередной, честно заработанной порки. Юркина мать, конечно же, получила свою долю переживаний, но конфликта с ней у нас не было.

Побег, ещё побег

Как только Левитан стал освобождать города, Кукушкины тут же уехали в свой город. Мы так и не дождались от них обещанного письма. Слишком рано сорвались они со своего места…

В садике стало как-то пусто без Юрки. Один раз я убежал домой. Потом ещё. В первом случае мне оформили явку с повинной: дома у меня никого не было и я, насладившись свободой, вернулся в каземат прогулочным шагом. Пробежка туда-сюда мне даже понравилась. Во второй раз мне не повезло, мать была дома. Она выдрала меня, а потом объяснила, что меня могут выгнать из садика. И сидеть мне тогда одному взаперти в холодной комнате. Мать сама, как побитая, предстала перед заведующей и долго просила не выгонять меня.

Заведующая очень расстроилась. Бегут из её садика. Мать сидела заведённая, как советский бомбардировщик перед вылетом на задание. Из всех слов заведующей я услышал только эти: «Уж ты больше не убегай. Я не хочу, чтобы на твоё место пришёл кто-то другой». Ну кто же после таких слов побежит?

Школа. Совсем другая жизнь. Уроки чтения. Враги народа. Кино зимой и летом

В тревожном и беспросветном 43-м году я пошёл в школу. Вот тут-то я и попал на передовую нашего скудного быта. Мой внутренний календарь первые годы войны, особенно 43-й, окрасил в тёмные тона. Новый 44 год я воспринял гораздо светлее. И была это уже новая эра. О войне мы знали всё, сидя у изразцовой печи. О жизни в городе мы знали не меньше, появляясь в нём раз в неделю. И вот мы школьники. Ура, конечно. Мы – большие, но в этот мир на грани краха, который лишь наблюдали, сейчас мы влезли с головой.

Утром, одеваясь на ходу, со звонком влетал в школу. Это когда не опаздывал. ЕдУ я, может быть, и съел бы в пути следования, да её не было. В школе нам выдавали по куску хлеба с сахаром. Ближе к концу войны стали появляться белые булочки. Даже сейчас приятно вспомнить об этом. Булочки по дороге к нам где-то задерживались. Один раз вырос такой долг, что нам выдали сразу по 20 штук на брата. На радостях я пошёл к матери на работу. Явился к ней в типографию с торчащими отовсюду булочками.

Выдержали сумасшедший напор немцев под Курском. Наше политпросвещение выпустило цветной плакат лучших видов вооружения. Я сам принёс эту ценность из типографии и повесил на стену в своём углу. Как же эт было здорово! И танки, и самолёты, и убийственные пушки, а вот название грешило небрежностью. Я то, первоклашка, заметил это сразу: «Первоклассное вооружение» звучит жидковато. Вот десятиклассное - это да.

Дома после школы, метнув портфель в угол, выходил во двор, в свой или соседний. До приёма пищи времени было очень много. В играх и войнах оно проходило быстро, и когда наступал час пик, я по сигналу живота прижимался ближе к дому. Мать работала до пяти часов. Она приносила наш паёк и ещё варила что-нибудь на примусе. Я съедал всё, что было, и вылетал во двор.

Мать работала печатницей в пятой типографии ОГИЗа, в огромном здании «Дома Печати», через двор от нас. Там же располагалось издательство «Уральский Рабочий». Всё это находилось рядом с нашей школой на углу улиц Ленина и Тургенева. Зарабатывала мама мало. Наш паёк - полбулки хлеба она заворачивала в большой лист бумаги из брака, отпечатанный с одной стороны. Быстро проглотив хлеб, я складывал лист в тетрадку и прочитывал половину листа будущей книги. Вслед за хлебом слова свободно проникали в пустые ёмкости желудка и сознания. Так я мимоходом приобщился к чтению. Городские афиши прочитал ещё будучи в садике. Читал всё и всюду.

У двоюродных братьев Жиронкиных убранство их квартиры полностью соответствовало советской семье выше среднего уровня. У них было всё. В центре стоял раздвижной стол, в углу - письменный, рядом комод и антикварная кровать с блестящими шариками по углам. И довершали картину благополучия кожаный диван и «Горка» – стеклянный шкаф для демонстрации фарфоровой части посуды. Патефон же, имевший для себя отдельную этажерку, не очень громко, но убедительно напевал о светлом будущем.

Меня больше всего обрадовали книги. Что возьму в руки, то и проглочу. Алик и Марина, будучи старше меня, из озорства подкладывали мне свои надоевшие учебники. Я за милую душу употреблял и их. Из них-то я и узнал, что нашу Родину подтачивают враги народа. В учебниках старшего брата я обнаружил портреты героев гражданской войны, тщательно замазанные тушью. Проклятые вредители и Ленина убили, и к Сталину уже на выстрел подошли. Хорошо, что их разоблачили.

Если в садик я уходил на всю неделю, то теперь оставшееся после школы время было моё. Стоило мелочи подать голос в моём кармане, как я отправлялся в район трёх кинотеатров. Это были «Совкино», «Октябрь» и «Мюд». Для начала надо было проверить систему охраны всех объектов. Если же не удавалось пройти невидимкой сквозь стену контролёров, уныло шёл через кассу.

Фильмов было мало, и шли они подолгу. Приходилось повторяться. Особенно там, где наши били немцев с их «тиграми», финнов с их «кукушками» и беляков с их «Антантой». До войны я успел посмотреть «Тринадцать». Это был фильм про коварных басмачей. И ещё я помню нашумевший «Красный Девалят». Кто такой Девалят я так и не понял. Может быть, Дьяволят? Да нет, наши дьяволами не бывают. В начале войны мать водила меня на документальные фильмы, в надежде на то, что увидим на войне отца. Говорят, такие случаи были. На кухне это обсуждали часто и охотно. Из этой серии запомнились «Небо Москвы» о наших зенитчиках и истребителях и «Блокада Ленинграда» с голодом пуще нашего. Потом была и «Сталинградская битва» с бесконечными колоннами замороженных пленных немцев. От таких фильмов, как «Партизаны в степях Украины», кажется с югославскими мотивами и «Зигмунд Колосовский» с польскими, остались в памяти лишь названия. Но это была классика партизанского сопротивления.

Всю войну и после мы смотрели «Чапаева» и «Котовского» Позже к ним подключился «Подвиг разведчика». Эти фильмы жили вместе с нами и питались мы ими постоянно. Из тех, наших кинокартин я бы хотел увидеть «Насретдина» и непременно «Бравого солдата Швейка». Это была удачная карикатура на Гитлера и самый лучший Швейк. Хороший фильм можно было посмотреть хоть 10 раз. Это было в порядке вещей. С тех пор много старых фильмов удалось посмотреть, включая трофейные. А вот со Швейком ещё раз встретиться не довелось. Надо сказать, с кинофильмами мне повезло. Я попал на расцвет мирового кино довоенного и послевоенного времени.

Кандидаты на лесозаготовки. Столовая для дистрофиков

Не откладывая дела в долгий ящик, я совершил первый поступок в своей самостоятельной жизни, грозивший матери судом, а мне детдомом. После уроков, если удавалось преодолеть какую-либо из трёх проходных, я отправлялся к матери на работу. Этажи и стометровые цеха типографии, заставленные станками, производили на меня впечатление. Фантастический мир машин манил меня и притягивал, подавив предварительно своим величием. Над всем разнообразием господствовала ротационная машина, огромная, как корабль. Подолгу я смотрел, как это многорукое чудо с ловкостью фокусника превращало тяжёлые рулоны в порхающие газеты.

После очередной экскурсии по цеху успел в грузовой лифт за миг до отправления. А в нём стоит тележка, гружёная тетрадями. Женщины, сопутствующие заманчивой поклаже, брали с воза стопки и ловко прятали их под подолом. И я взял щепотку. Тетрадки удобно легли на животе под курточкой. Иду по коридору довольный, будто в магазине отоварился. Навстречу – начальник цеха Смоллер. О нём я слышал только хорошее, поэтому здоровался с ним охотно и даже смело. Открыл рот и в этот раз, да, видимо, перестарался. Тетрадки посыпались из меня короткой очередью. Как хорошо, что я не пожадничал. Всего четыре колоска унёс с общего поля. Лишь пятый не подвёл меня - застрял за поясом.

- Мальчик, ты, чей будешь?

- Я? Никонов.

- Маша… пусть она зайдёт ко мне.

А Маша уже летела к конторке начальника цеха вся красная и взъерошенная. Она была в бешенстве. Оттого, что я такой простофиля. Ну разве мог я знать, как подставил хорошего человека? За здорово живёшь он получил очередную головную боль. Дашь делу ход, оно неминуемо доведёт до тундры. И покрывать врага народа опасно. Это сейчас всем кандидатам красота. А каково тогда, в то время, если ты - кандидат на лесозаготовки? Нам повезло. Отделались лишь тяжёлым испугом. А испуг этот сидел в нас крепко. Как только зарядят осенние дожди, тут и начинается… ничто так не дисциплинирует советского человека, как лесозаготовки и обещание отправить на фронт. Потом эти радикальные меры видоизменились до битвы за урожай. Картошка! Но это уже в пору развитого социализма.

Мне очень нравилось, что мать работает в такой большой типографии, и очень не нравилось, что она так мало зарабатывает. Каждый месяц я пересчитывал наряды, ночные часы и сверхурочные работы. И всегда получалось меньше пятисот рублей. Денег не хватало на самое необходимое. Без него и обходились.

Как-то ближе к зиме я пришёл в нашу детскую поликлинику на текущий ремонт. Попал на приём к врачу нашего детского сада. Татьяна Алексеевна, восстановив меня должным образом, посмотрела на мои одежды и ей стало не по себе: «Ну так же нельзя! Подожди. У меня есть талоны в столовую на следующий месяц. Приходи с деньгами, я подожду до завтра. Дольше ждать не могу». Я, уже прицепившись к дверной ручке, протянул: «Неет у мамы денег». «Ну возьмите в долг у соседей. От этого нельзя отказываться. Будешь обедать целый месяц! Каждый день! Слава, приходи обязательно. Жду тебя завтра».

Дома я рассказал, как мне предлагали столовую на целый месяц, и я отказался от неё. Мать невесело пошутила: «Ты первый в городе, кто отказался от еды в пользу МОПРа». Было такое международное общество помощи рабочим. Мать, прикинув свои возможности, пошла к соседям, бросив на ходу: «Пойду расскажу анекдот про тебя». Вернувшись с общей кухни, она протянула мне необходимые деньги. Татьяна Алексеевна радовалась больше меня: «Слава, Богу, обошлось. На следующий месяц приходи записываться с деньгами, за неделю до первого числа. Да уж постарайся, желающих-то больше, чем талонов». После школы я отправлялся во Дворец пионеров, где была организована детская столовая для дистрофиков. Так говорили те, кто дома объедался, и кому эти талоны не достались. В обмен на вырезанный купон, я получал настоящий обед. Конечно, я выходил из столовой с диким ощущением голода. Мой ненасытный живот требовал ещё два таких захода на посадку, но ощущение упавшей с потолка удачи согревало меня. Особенно в школе, когда эта радость ещё предстоит. Приближается следующий месяц. Я завожу разговоры о деньгах. И каждый день не вовремя. Когда прошли все обусловленные сроки, матери выдали аванс. За два дня до первого числа нового месяца. Я денег не взял и за талонами не пошёл. Не помогли ни уговоры, ни порка. Мать добежала до поликлиники, это три дома от типографии, и выпросила карточку на следующий месяц. На третий месяц мы, конечно, деньги в срок не успели внести, и на этом мои походы в столовую закончились.

Иногда очень редко нам выдавали бирку на получение вещей. И сколько было обиды, когда перед первыми холодами уже пощупанное тёплое пальто уплывало прямо из рук от того, что не хватило на него денег.

Мысли о МОПРе. На весах истории

Это такое чисто советское изобретение, закончившее свою славную жизнь в шутках и анекдотах, как и многие другие начинания молодой советской власти. В своих нескончаемых играх, в большинстве своём деревенских, мы делились на две команды. Пары предлагали себя двум лучшим игрокам, набиравшим себе команды: «Золотой лев» или «Золотой орёл». Дармовое золото быстро надоедало, и тогда появлялось такое предложение: «Колхоз Красный Лапоть» или «Артель Напрасный Труд». Звучные советские названия приходили к нам через правку анекдотами. Однажды, съездив в Нязепетровск на подкормку, я привёз оттуда образец сельского юмора. Деревенские мальчишки не стояли в очередях за спичками. У многих из них было своё огниво с запасом пакли, воспетое ещё в сказках древнего востока. Высекая огонь, ребята пели: «Сталин, Сталин, дай огня!». «Хрена, батя, пакля вся», – хором отвечал «товарищ Сталин», когда огонь не зажигался.

Продвижение наших войск опережало сознание. Голова ещё была полна бешеным натиском немцев. А вопрос «кто кого?» ещё не решён. И наша жизнь за пределами возможного, особенно зимой, никак не помогала голове сориентироваться. Моё счастливое детство (спасибо товарищу Сталину) прошло, по большей части на улице. Летом босиком, зимой в валенках, изрезанных верёвками для коньков. На коньках мы бегали за грузовиками и ловили их крючком. Лыжи и санки были не у всех, катались на самокатах, согнутых из стального прута. Домой я возвращался поздно ещё и потому, что дома сильнее хотелось есть. Да и в комнате было холодно. Печку топили через день. Это когда были дрова. А подводили они нас очень.

Лишь примус и круглый репродуктор «Левитан» отслужили всю войну без запинки. Оба заслужили звания Героев всего Союза. В холодильнике нужды не было. Наша квартирантка, (комната 3 х 3 метра на всех) зимой привозила из Шадринской деревни молоко, замороженное в ведре. Оно стояло под кроватью и не таяло. Электричества не было. Чтение при свете коптилки не только расширяло кругозор, но и усмиряло танец живота. Нет электричества и ладно, скорей бы кончилась война.

Поздним вечером я рисовал у камелька. Вдруг полыхнула молния. Это вспыхнула электрическая лампочка. 60 свечей непомерного света ослепили нас. Глаза совсем не годились для такого освещения. Весь дом захлопал дверями. Это была первая большая радость за долгие годы войны. Почти салют победы.

Дядя Стёпа

Когда электричество вернулось в наш дом, нелётную погоду я уже коротал не в своей тесноте, а в Колькиной и Юркиной. Как-то дядя Стёпа, Колькин отчим, купил головоломку из алюминиевых обрезков. По заданным рисункам надо было собрать изображения военной техники из предложенных частичек. Пришлось изрядно повозиться. Когда, к всеобщему удовлетворению, «заказ министерства обороны» был выполнен, выяснилось, что мы с дядей Стёпой шахматисты. Пришлось ему покупать шахматы. Дядя Стёпа работал шофёром в заводской пожарной команде. Сутки на службе, трое - дома. Как настоящий пожарный, он был подвержен биллиарду, шахматам и шашкам вплоть до поддавков. Так неожиданно я получил шахматы на дом. Стоило перебежать из одной полукомнаты в две другие в пристройке к дому. До войны дядя Стёпа служил в Грузии. Он не один раз бывал в Тбилиси и видел Тбилисское «Динамо» и самого Гогоберидзе в игре против Московского «Динамо». И ещё я никак не хотел верить, что абрикосы и персики там растут на улицах.

Прибежище истории

Исправно посещая чердак и крышу нашего дома, на крыше соседнего дома я обнаружил красиво написанную фамилию «Бубновъ». Это лежала память о бывшем хозяине дома, вывеска его хлебного магазина. После самой удачной революции в доме поселился весь двор, оставив хозяевам комнату. Освободившиеся пристройки, службы и подвалы были моментально заполнены пришельцами извне. Красивая девчонка Бубнова выделялась в школе и отличалась от всей ребятни окружающих дворов. Возможно, это было воспитание, мы же – голодранцы принимали его за высокомерие.

Пишу «песню нашего двора», а в чьём доме начал свою жизнь так и не знаю. Обошёл музеи города. Евгений Михайлович Бирюков, сотрудник музея фотографии в доме Метенкова, встретил меня, как своего. И тема ему интересна, и о нашем доме он уже рассказывал в рубрике «Жизнь замечательных домов». Эту симпатичную рубрику Евгений Михайлович ведёт в газете «Моя квартира». Потом он разыскал фамилию бывшего хозяина соседнего дома с мезонином №51 по улице Ленина - Мостовенко В.В. Это был человек завидной судьбы, подвижник, успешный директор Гранильной фабрики старого Екатеринбурга. И ещё, из царских справочников, Евгений Михайлович выловил фамилию владельца нашего, почти, исторического дома №53-А. Тоже по улице Ленина. Это был купец Рожнов С.И. Пока он ещё ничем не прославился.

Школа № 7 по улице Тургенева. Школа № 45 мужская

Оказывается, я учился в «Нелькиной» школе, где директором была женщина с фамилией Нелькина. Эту новость мне сообщил тот же Бирюков, когда узнал, что я произошёл оттуда. Из своего первоклассного обучения я мало что помню. Видимо, оттого, что проходило оно на самом среднем уровне. Моя первая учительница, Маргарита Григорьевна, была и молода, и красива. Женщин с такой внешностью нам стали показывать много позже. Это когда в нашу постную жизнь вошли трофейные кинофильмы. Смотрел я на учительницу первую мою и долетал на крыльях фантазии до самых южных берегов, которые сплошь в пальмах. Иногда вместе с ней. А Маргарита Григорьевна, проходя мимо меня, смотрела на умытых и прилично одетых отличников, знающих наизусть все её уроки.

Школа у нас была замечательная. Начальная, четырёхклассная №7 на улице Тургенева, напротив Дома Печати. Учились мы вместе с девчонками, и они нам совсем не мешали, а, может быть, и наоборот. Уже не помню. Несмотря на одноэтажную внешность, школа была на хорошем счету. Ученики там были из семей породистых и уже не пролетарских. Особенно были заметны ученики из «профессорских» домов по улице Ленина, 52. Из них я помню Типикина, Фрейдина и небольшую серию Коганов. Ещё была группа учеников из «Городка чекистов». Помню только Найдина, Лёньку Скорнякова и Вольку Цвиклича. Если профессорские дети отличались воспитанием и умом, то дети чекистов были спортивнее всех остальных. Оставшиеся от значимых родителей места заняли мы – скромные жители центрального околотка. Меня удивляло серьёзное отношение к учёбе учеников из обеспеченных семей. Думаю, многие из достойных свердловчан вышли из школы №7 с улицы Тургенева.

В средней школе № 45, куда перевели многих из нас после четвёртого класса, ничего подобного я не заметил. Это был комбинат по выпуску учеников. Когда я понял смысл слова «столпотворение», полностью отнес его на счёт новой школы. Я не очень участвовал в сотворении «столпа», но свою чёрную лепту, пусть и невольно, всё-таки, внёс. Сотворённая пакость до сих пор сидит во мне занозой. И если бы одна. За наше уличное детство, единственно из озорства, мы устроили столько проделок, за которые стыдно до сих пор.

Прозвенел звонок на очередной урок, а англичанка где-то замешкалась. Наши активисты тут же устроили цирковой антракт. Когда набегались по партам, кто-то запустил увесистую мокрую тряпку вдоль по классу. Тряпка красиво летала, и всем хотелось поймать её и отправить в полёт. К тому времени я ещё не был вратарём, но изловил высоколетящий снаряд. Не теряя темпа, пустил чёрную комету по длинной траектории из угла в угол, в сторону двери… Вновь назначенный преподаватель английского языка спешил на встречу со своим классом. И не опоздал. Тряпка влетела ему в очки. Как мне не повезло, я понял лишь с годами. Уж лучше бы я попал в завуча, или в члена президиума школьной партъячейки. Меня бы выгнали из школы. Пострадавший был бы удовлетворён, и дело бы закрыли. Моей же мишенью оказался совершенно бесправный человек. Белогвардеец на коленях приполз умирать на свою бывшую Родину. После войны товарищ Сталин разрешил китайским эмигрантам и их детям вернуться в его страну. Вот один из них и дошёл до порога нашего класса. Учитель довёл начатый урок до конца, но от дальнейших отказался. Вот и всё, что я могу сказать о школе № 45, где я обучался в 47-х – 49-х годах. Не осилив шестой класс, я поменял реальное обучение на ремесленное.

Возвращаясь к начальной школе, хочется подчеркнуть её особенную атмосферу небольшого заведения. Мы, дети разного достоинства и достатка не были этим озабочены. Разница в одежде и воспитании была так очевидна и обычна, что её никто и не замечал. Диапазон различий был бессовестно (для социализма) широк. От первоклассных костюмчиков до выглядывающих из протёртой обуви пальчиков. Однажды ученик нашего класса явился в прочном, приличном костюме. На одобрительные отзывы он, нимало не смущаясь, ответил признанием, что его обнова сшита из противогазных сумок.

Школьный завтрак. Деревенские игры. Наконец-то!

Я, в свою очередь, уже осенью вышагнув из рваной обуви, которая безбожно отставала от меня, пришёл в свой класс босиком. Маргарита Григорьевна отправила меня домой с разрешением вернуться, когда у меня будет обувь. В другой раз, ещё в обуви, я быстрей всех съел хлеб, выдаваемый нам на завтрак. Я уже боролся с захлестнувшим меня чувством потревоженного голода, а лучшая половина класса ещё ела свои белые булочки, осеняя остальных колбасным духом. Умная голова всё понимает: колбасы на всех не напасёшься, она сделана для фронта. У глупого живота другое мнение и единственное: «Я хочу»! Опять борьба мнений.

Голова легла на парту, и мне уже ни до чего нет дела. Маргарита Григорьевна среагировала молниеносно: «Ребята, кажется у вашего товарища голодный обморок. Помогите ему, у кого остался хлеб». На моей парте быстро выросла стопка из ломтиков чёрного хлеба. Ешь – не хочу! Я весь был залит стыдом, и уже хотел было набычиться, как услышал шипение сзади: «Бери, дурак»! Оцепенение спало, и я вновь обрёл подвижность. Рука сработала с точностью американского конвейера. Взяв один ломтик, я уже не мог остановиться. Учительница отпустила меня домой и продолжила урок.

Из неприкаянного самодельного читателя я превратился в «абонента». После первого класса мне объяснили, что существуют библиотеки и теперь меня туда пустят. На длительном «разнотравье» я кое-что уже успел прочитать. Там были и Уленшпигель, и Том Сойер, и Оливер Твист, и «Дым костров» про какого-то Фернандо. Кроме этого глотал про войну и индейцев всё, что попадётся. Через Городок чекистов иду из библиотеки, в руках Толстой – первая добыча. Навстречу - Лёнька Скорняков: «Это что у тебя, «Филиппок»? А я «Капитал» читаю».

Нельзя сказать, что учение мне давалось с трудом. Просто в школу ходила лишь какая-то часть меня. Зато в дворовых играх я пребывал полностью. Вместе со всеми своими возможностями. А они были. Если на турнике я висел, как селёдка, не в силах выйти в упор склёпкой, то в других дворовых дисциплинах был на уровне. Игры менялись в зависимости от количества участников, и за день мы набирали половину программы олимпийского многоборья. О спорте мы и не слышали. Нам негде было с ним соприкоснуться. Наводнившие города наши родители привезли с собой весь деревенский уклад и всю тысячелетнюю историю крестьянской России. Дофутбольная эра нашего двора обучила нас всем деревенским играм. Подозреваю, что всеми нами уважаемая чика произошла от знаменитой игры в бабки. Возможно, в городе условная ценность коровьих коленок была заменена звоном серебряных монет.

Наш двор принял чику, лапту и чехарду, а впоследствии и футбол, со всем возможным пониманием. Чика. Денежная игра, увлекательная до темноты. Для завершения игры иногда прибегали к искусственному освещению из спичек и лучины. Когда в игру вступали старшие ребята, а потом и взрослые дяди, на кону бывало до десяти рублей против обычных рубля-двух. Среди имён обладателей рекордного банка было и моё.

Чехарда дошла из деревни до города в своём натуральном виде. Прыжки мне давались легко, и я допрыгивал через всю чехарду до первого номера соперников. Много позже, уже в стройбате, я отдал долг Родине прыжками через кобылу. Впервые увидев этот упрямый снаряд, пусть и коряво, но всё же перепрыгнул через него. Освоив технику прыжка во второй попытке, вступил в соревнование с вышколенным сержантом.

Футбольный мяч и шайба пришли в наш двор в 47-м году. Они стали опорой и поддержкой в самую провальную пору лишений и разочарований. Можно сказать, глядя товарищу «Ленину-Сталину» в его ясные глаза, что теперешние архикапиталистические лишения и разочарования, пожалуй, серьёзней тех, послевоенных. Рушатся вековые устои, стёрты в пыль былые ценности, но пока жив футбол, есть что терять в этой жизни.

Конец 43-го года. Левитан, непрерывно наступая, освобождает от Гитлера уже города, а не пункты. А на нашем фронте без перемен. Дров в сарайке всё меньше, дыр на валенках всё больше. Но ещё не наступивший 44-й год воспринимается легче, уже без страха. Впервые зажглась надежда на окончание войны в новом году. В голове чёткая граница: 43-й год – тьма, а 44-й год – свет. Наконец-то! Осталось только потерпеть. А это мы умеем. Вот кончится война, вернётся колбаса с фронта, и мы заживём. Может быть, и валенки другие дадут. У меня уже хронический нос. Мне кажется, от хронических валенок.

Агафуровские дачи. Уроки джаза. Наш уголок нам никогда не тесен

Я на Агафуровских дачах. Это всё равно, что Канатчиковы дачи в Москве. Для обычного человека это звучит как приют для сумасшедших. Здесь я ничего агафуровского не заметил. Матери удалось выбить для моего больного носа путёвку в санаторий на полгода. Тут много корпусов и наш называется «лёгочное отделение». Этажи наполнены ранеными с фронта. В самой большой спальне разместились мы – дети военных лет. В основном это детдомовцы и эвакуированные беспризорники с освобождённых территорий. Больше всего мне нравилась еда. Каждый день четыре раза подряд с небольшими промежутками. В сравнении с домашней одноразовой диетой, это была беспрерывная еда.

После полдника зал постепенно наполнялся. В центре всеобщего внимания - великолепный биллиардный стол, возможно, бывший собственностью самого Агафурова. Это был час виртуозов и их возможностей. Потом рассказчики невероятных историй и анекдотов создавали свой центр. С приходом аккордеониста оживали певцы. Пели песни, знакомые с давних пор по домашним праздничным застольям. Здесь, на краткосрочном пятачке благополучия, уютно звучали: «На сопках Манчжурии», «Окрасился месяц багрянцем», «Хаз Булат» и, конечно же, «Сулико». Среди фронтовых песен были: «Случайный вальс», «Давно мы дома не были», «Огонёк» и т. д. Охотно пели неофициальные и самодельные песни, которые были ещё грустнее настоящих. Чаще это были «Голуби» и «Жил один скрипач».

Иногда приходил невзрачный паренёк из местных жителей и пел танго «Тоска по Родине». Это был солист от Бога. Как его слушали! Дождавшись любимую мелодию, в дверях застывали официантки и повара. Женщины млели от слов: «Я тоскую по серым глазам, эту боль не унять мне без них». А когда следующий призыв поднимал градус: «Дорогая, любимая, жди. Не отдай моё счастье другому», дело доходило и до слёз. Сигнал из столовой разрушал атмосферу единения, и народ уже без особой прыти продвигался в сторону ужина.

Я приютил это танго с завидной несчастливой судьбой. И оно живёт во мне до сих пор. Счастье здесь в том, что его патриотизм не замутнён официозом. И музыка, и слова, и пение были исполнены на самом высоком уровне. Власть только бы испортила всё обаяние своим вниманием. Авторов музыки и слов я не знаю. Да и исполнителя не совсем. А исполняла это великолепие Иза Побер. По другим сведениям - Кремер.

После ужина – законное время танцев. Все с нетерпением ожидали появления пианиста. К его приходу зал обеспечивал абсолютную явку. Аккордеонист с пианистом нашли общий язык. Видимо, им довелось поиграть на довоенных танцплощадках. Любимые мелодии возвращали туда, в мирную жизнь, отобранную у половины мира ни за что ни про что. Танцевали упоённо, ненасытно, понимая непрочность, мимолётность случившегося счастья. Женщины напевали знакомые мне с детства слова. Моя мать хорошо знала весь этот репертуар. И я с удовольствием встречал каждую знакомую фразу: «Саша, ты помнишь наши встречи»? «Улыбнись, Маша, ласково взгляни. Жизнь прекрасна наша, солнечные дни», «Татьяна, помнишь дни золотые»? Солнечного счастья в песнях было больше, чем в советском обиходе. Лишённые всего люди тосковали даже по нарисованным, воображаемым кущам.

Музыканты, засыпанные похвалами и благодарностями, требовали скрипача и обещали расширить репертуар. Наш певец приготовил гвоздь программы. То была вершина жанра – танго «Журавли». Новая мелодия не оглушила слушателей, она очаровала открытые души людей, стоящих у пропасти ненасытной, нескончаемой войны.

Когда в следующий вечер маэстро получил заказ на новую мелодию, он объяснил, что это танго можно петь только на эмоциональном подъёме. Речь идёт о «Журавлях» на слова русского поэта Жемчужникова А. М., соратника А. К. Толстого по изготовлению широко известного Козьмы Пруткова. Автор музыки, прославивший этих «Журавлей» из многих других, неизвестен. Есть лишь предположение Вертинского, что это «продукция господина Лещенко». По советской России эта продукция распространялась на проявленных рентгеновских плёнках с изображением рёбер чаще всего.

О джазе я ещё не имел представления, он спал во мне вповалку вместе с шахматами и футболом. Когда же эта радость упала на меня с неба, я был к ней давно и неожиданно подготовлен. Танцевальная музыка 30-х - 40-х годов - так обозначали джаз советские правила, вернулась после войны. Джаз триумфально въехал к нам на трофейных грампластинках. И я к тому времени уже поспел к его восприятию.

И ещё одна мелодия была символом послевоенного времени, а может быть, и победы. Тем более, что в названии мелодии скрыто слово «мир». И очень кстати. Это удивительная «Розамунда». Паспорт той эпохи. На эту мелодию неизвестный гений уровня Маяковского сочинил «Стихи о советском дембеле». Солдаты возвращались на родину с песней победы: «До свиданья, путь подытожен весь. До свиданья, делать нам нечего здесь». Подпольный ширпотреб наматывал на рентгеновскую плёнку восхитительную мелодию, рестораны и кинотеатры, будучи музыкальным окном в Европу, монопольно радовали своих клиентов. Мне кажется, что эту «Розу» я получил в подарок от гостеприимного Агафурова.

Школа на выезде. Производственное обучение. Агафуровские шахматы

Первое сентября 44 года. Здравствуй, школа! Всё-таки здесь мы будем учиться. Зря мы радовались почти месяц, пока этот вопрос решали где-то наверху. Решили. В столовой нас поздравили с праздником и анонсировали всем первоклассникам подарки из конфет и печенья. К нашему столу подошла нагруженная тётя. Одарив троих дебютантов от просвещения, она спросила меня: «Мальчик, ты первоклассник»? Я увеличился в размерах и с гордостью ответил: «Я уже во второй класс перешёл». Тётя повернулась и исчезла со своим подносом. Мне так захотелось печененок, ну хоть беги за ними. Долго я считал, что был не прав. Когда обаяние халявы ослабло, мне стало даже хорошо от того, что я устоял перед соблазном. Стоило мне сказать, что я ещё первоклашка, мне тут же выпал бы кулёк печенья и конфет.

Из моего полугодовалого пребывания в санатории я не помню ни одной сцены из назначенного нам обучения. То, что мне давалось легко, я выполнял охотно, может быть, и прилежно. Гранитную стену арифметики я оставил в неприкосновенности, сохранив тем самым зубы и часть головы.

Меня до сих пор удивляет атмосфера нашей большой спальни, где мы коротали время от еды до еды. А контингент подобрался страшноватый. Примерно с таким работали асы советского перевоспитания Феликс Эдмундович и Антон Семёнович. Единство противоположностей в чистом виде. Я не помню ни воровства, ни вражды, ни группировок. Если что-то и было из ряда вон, так это лишь в рабочем порядке, как в любом пристойном коллективе. Все занимались своим делом. Кто ждал очередную еду, кто вытачивал финку из стального полотна. В окрестностях наших с Агафуровым дач была чудесная металлическая свалка. Старшие ребята приносили оттуда всё необходимое для изготовления ножей. Это и цветные (признак класса) полотна для резки стали, и латунные патроны для крепления художественных рукояток, и обрезки восхитительного эбонита для их изготовления. Обломки круглых наждаков стирали даже американский самокал, который от трения становится только крепче. Изделие, отточенное и отполированное наждачной бумагой с мелом, а потом и казённым одеялом, пленяло красотой и поражало объёмом проделанной работы. Последняя операция из-за её простоты была отдана нам, младшим сотрудникам. Мы делали золотые цепочки из медной миллиметровой проволоки, за что получали кое-какие материалы для самостоятельного творчества. Первое время я отчаянно тосковал по оставленной Родине. Оказалось, что я не могу жить без своего двора. Сейчас это называется ностальгией, а тогда я просто хотел к Юрке и Кольке до полусмерти. От смерти же меня спасла лишь многократная за день еда. Ещё спасали письма, которые, я отсылал голубками к своему дому.

Как-то раз в один из приступов тоски я зашёл в конец коридора и упёрся в дверь имени Ленина. Это был Красный Уголок. Там взрослые играли в домино и шахматы. Мальчишки шашками играли в «Чапаева». На исходные позиции ставились две шеренги по восемь шашек, и проигравший в предыдущей игре щелчком своей шашки расстреливал солдат обидчика. Игра была интересна своими виртуозами, как в биллиарде, сбивавшими с доски две отдельно стоящие шашки одним щелчком. Проигрывающий выстраивает свою позицию до восьми этажей, и игра заканчивается разгромом этой каланчи. А если выживает последняя шашка, и удар переходит к ней, случается, и один в поле воин, способный скосить восьмерых. В «щелчки» играли во всех детских учреждениях, где были Ленинские комнаты.

Здесь-то я и нашёл свой «Клондайк», самые золотые дни своего дофутбольного детства. Получив квалификацию «Чапаевца», я стал останавливаться около взрослых шахматистов. Столики с ящичками для шахмат, изготовленные ещё в царские времена, привлекли меня тонкостью отделки. Полированное чёрное и красное дерево, янтарные квадратики шахматных полей были великолепны. А на шахматы я и вовсе загляделся. Полновесные фигуры отличались совершенством формы и верхом изящества. Лишь красота и ничего лишнего. Я моментально переселился в мир шахмат и пребывал там все полгода до окончания своего хронического лечения. Сначала я любовался фигурами, потом запомнил, как их расставляют для игры. А как ходит каждая фигура, и вовсе было ясно. Видимо я натёр глаза взрослым шахматистам, и один из них поинтересовался, почему я не играю. Я сказал, что не умею, но за пульт управления всё-таки сел. Проиграл нормально, без провалов и зевков. Так красивый инвентарь открыл мне новую сторону жизни. А увидел бы я деревяшки, тот ширпотреб, которым до сих пор заполнены наши магазины, остался бы до сих пор «Чапаевцем».

Шестьдесят с лишним лет в магазинах и всех соответственных местах я приглядываюсь к шахматным фигурам. Лишь один раз увидел какое-то приближение к Агафуровскому «эталону». Конечно же, я купил эту находку. За три рубля вместе с клетчатой коробкой. До сих пор я испытываю неприязнь к формально изготовленным фигурам. Не лучше и изготовители-оригиналы, оставляющие после себя армию долговязых подростков или откровенных коротышек, где король не выше нормальной пешки.

Спасибо Ленину. И вот уже всё в прошлом

Благополучно достигнув общего уровня, я старался играть с противниками посильнее. Это, конечно, интересно, но довольно вредно для развития своего атакующего потенциала. И вот с этой недоразвитой атакой через много лет я пришёл на завод и встретил там игроков своего уровня, прошедших обучение во Дворце Пионеров. До сих пор жалею, что я ходил туда только обедать. Надо было там и в шахматы поиграть. Вот где партнёров сильнее меня было больше, чем надо.

Под прикрытием Ленинской комнаты все мои проблемы растворились сами собой. Настала зима. Я попросил прислать мне коньки с верёвками. И пока не порвались новые верёвки и старые валенки, я до обеда катался по утоптанным дорожкам. Потом ждал открытия своего Эльдорадо. И жил я хорошо и приятно. Как на облаке. Мои успехи в шашках и шахматах имели неожиданный резонанс. Я перезнакомился с мальчишками и получил в нашей спальне, вроде как, авторитет. Общие интересы сближают людей быстрее. И вот я, самый благополучный из них (это я-то?), узнаю истории бездомных беглецов от родителей, от детдомов, от войны. В сравнении с каждым из этих бродяг я выглядел маменькиным сыночком. Имевший в своей географии лишь тётю в Нязепетровске, я завидовал пацанам, покрывшим карту половины страны. Не все рассказы мне довелось услышать от малолетних странников. В один прекрасный день мне велели собирать мои валенки и верёвки.

Весной 45-го года, получив назначенное лечение, я прощался с огольцами, объектами Макаренко и Дзержинского, как с Юркой и Колькой из нашего двора. Была бы моя воля, я бы с ними ещё на полгода остался. Тем более, что я уже присматривался к биллиардному столу на нашем этаже и во время танцев к нему можно было пробиться. Да вот беда, высоковат он был для моих десяти лет. Да и шары тяжёлые. Не иначе, были выписаны из Парижа. И дорогое сукно не хотел бы я порвать.

Возвратился я домой из санатория и не узнал среду своего обитания. После казённых просторов наша комната будто съёжилась. Да и двор стал ещё теснее. А вместо всесоюзной шайки всего два товарища на весь двор - лишь Юрка, да Колька. И в шахматы играть не с кем. А они прут из меня. И, конечно же, не хватало еды через короткие промежутки. Я снова вернулся к одноразовой диете. И ещё меня ела тоска по своему прекрасному прошлому. Когда в школе я рассказал, откуда вернулся, последовала предсказуемая реакция. Пришлось поскорей объяснить, что я был в лёгочном отделении госпиталя, набитого ранеными с фронта. Война уже безостановочно катилась на запад. Вот она, Германия. Наши войска навалились на Берлин. Весь наш двор очень хотел закончить войну к Первому мая. Не успели совсем немного.

Гитлер капут

Утром я опять опоздал в школу. Вчера половина дома допоздна сидела на просторном крыльце. Все ждали сообщение Левитана об окончании войны. Мягким шагом обхожу учительскую. Уж очень не хотелось снова попасть под завуча. Но дверь коварно распахнулась, и на меня выкатила сияющая «Дисциплина». И две учительницы за ней в слезах и улыбках. Администрация получила радостное известие и понесла его по классам. Я приоткрыл дверь и басом Левитана впустил Победу в наш второй класс. Это волшебное слово уже висело в воздухе, я лишь зарегистрировал его. Маргарита Григорьевна, теряя слёзы, бросилась в учительскую. Наша маленькая школа шумно праздновала долгожданный день. Классы быстро опустели.

Картина улицы Ленина 9-го мая не сохранилась в моей памяти. Смутно помню, как зажатый толпой, от нашего памятника Свердлову я плыл малой скоростью в сторону всеобщей площади 1905-го года. На офицеров устроили охоту и качали их до устали, а кого и без устали. Возможно, был и салют вечером. Праздничные салюты нас радовали ещё и потому, что мы всем двором бегали за шёлковыми парашютиками, на которых горящие ракеты медленно опускались почти до самой земли.

Запомнились разговоры наших матерей о тех, кто был убит в последний день войны, уже после неё, а то и вовсе по дороге домой. Кто-то вёз «трофеи» с собой, кто-то высылал их почтой. Посылка могла прийти раньше письма, а в письме было предупреждение о том, что в подкладке модного жилета зашиты драгоценности. А жилет-то уже был получен и продан на толкучке за ненадобностью. Таких историй было больше чем жилетов. Ещё запомнились продажа водки в пивнушках стаканами и красивые, золочёные обёртки от немецких конфет. Их мы собирали по тротуарам на фантики. Унылые песни той поры «Дорогая жена, я калека», звучали в вагонах и на улицах. В нашей комнате было значительно лучше. Верный, проверенный в упорных боях репродуктор, пусть ещё и совсем негромко, исполнял новые лирические песни советских композиторов о мирной, колхозной, уже счастливой жизни.

Как же так? В поисках корма. Преимущественно животные мысли

С облегчением выдохнув военные трудности, мы с матерью завязли в послевоенных. Отец пропал бесследно с первого дня войны. Теперь-то уж, после победы, и ждать больше нечего. Время шло, а ничего не улучшалось. Послевоенный голод стал ещё злее. Больше двух лет после войны нам, голодранцам всей страны, предстояло кормиться и одеваться по карточкам. Голодная зима сменялась ещё более голодным летом. Растущий вопреки всему организм уже открыт для приёма будущих витаминов и урожаев. А до них ещё далеко. Развернул соседскую газету, пытаюсь читать. Такая скука, но вот зацепился за «вести с полей». Это уже ближе к моему беспокойному аппетиту. Где-то громко готовятся к жатве, на юге уже рапортуют. Слова хорошие, цифры ещё лучше. Под влиянием будущих хлебов мой требовательный живот уже в состоянии невесомости гармонирует с ветром Кубани.

В огородах за домом у нас была маленькая грядка, но праздника урожая не было. Свой урожай мы выщипывали до его появления по будущей китайской системе: «Очень кушать хочется». В буйных зарослях сорняков, выслеживая вражеского снайпера в ежедневных войнах, мы поедали клевер и «калачики». Когда поспевали стручки акации, ели из них мелкие горошинки. Потом обирали кусты боярышника в сквере между нами и Оперным театром. Иногда, там же, попадались шампиньоны, но это была редкая удача. Лебеду и соседские картофельные очистки один раз я попробовал, но есть, эту мерзость отказался.

Сейчас, съев немытый фрукт или овощ, я могу заболеть аллергией, воспалением лёгких и чем угодно. Тогда же, выдернув морковку, обтёр её руками, которые впору морковкой вытирать и до следующей удачи. Выросшие в агрессивной среде мои сверстники, из тех, кто выжил, получили хорошую закалку. Сквозь все последующие медицинские осмотры я проходил под знакомый аккомпанемент: «Практически здоров». Мне так это нравилось, что других слов я и слышать не хотел. По нашим временам практически здоров - это когда все болезни - хронические.

В самое голодное время, до денежной реформы, мать отправляла меня к сестре отца. Тётя жила в Уктусе одна. Её дом стоял возле железной дороги, за которой был настоящий аэродром. В этом предприятии меня больше всего привлекала дорога. Это была первая в городе троллейбусная линия. От пожарной каланчи на улице Фрунзе до Уктуса провели троллейбус. Очередь на него была как в магазин. В троллейбусе я так и не побывал. Только на нём. По большей части на крыше. Удобные места на загривке нам, мелкоте, не доставались. Обычно, в гостях меня надолго не хватало. Насмотревшись на самолёты и досконально изучив плоды всего огорода, через неделю я сбегал домой. Уже и торчащие в огороде морковки не радовали, да и к черте города хотелось лихо подкатить на облепленной крыше троллейбуса. Не мог я вдали от Родины сидеть. Даже на мешке с морковью.

Наведываясь в магазин, я так хотел нарваться на что-нибудь съедобное, а в витринах было только разливное хлопковое постное масло. Когда удавалось ухватиться за яичный порошок, жизнь становилась несколько разнообразней. Если хорошо размешать порошок и вылить его на горячую сковородку, получается настоящий омлет. Как до войны. С крахмалом тоже можно жить. С ним я только в одном не согласен. Кисель так же прост в изготовлении, но после его употребления устанавливается такой прочный аппетит, хоть возвращай деликатес обратно. Когда же в доме оставались лишь сахарин да постное масло, было скучно. Свои продуктовые карточки мы получали чётко и в срок. С продуктами это получалось не всегда. Что добудешь в первые дни в очередях, с тем и останешься на весь месяц. За три дня до конца месяца мать отдавала мне неотоваренные талоны, и я посещал магазин, к которому мы были прикреплены. Обычно, витрины магазина предлагали мне лишь постное масло. Однако, рядом с нами существовала и другая жизнь. Когда было совсем невмоготу, я уходил в эту сказочную страну.

Вот она, на расстоянии вытянутой руки. Большой гастроном, что возле Почтамта, на углу Ленина -Толмачёва, называли учительским. В нём отоваривали учителей по карточкам и всех желающих по коммерческим ценам. Я обходил все отделы и прилавки, заполненные колбасами, ветчинами и копчёными золотыми рыбами. На десерт к моим услугам был второй этаж, весь в конфетах и шоколадах. И каждый раз я возвращался туда, где непостижимая, сияющая машина, как живая, резала колбасу тонкими, ровными пластиками. Я – вечно голодный, скромно одетый детёныш победоносного социализма, был заворожён красотой и умением американской техники. Вот когда в меня через раскрытый рот беспрепятственно прошла Америка. Мимо первого пограничника Карацупы и всех его застав.

А пятью годами раньше, когда о победе можно было только мечтать, нашим аппетитам очень кстати пришлась тушёнка. Ещё колбаса в банках, яичный порошок и лярд вместо сливочного масла. Многие товарищи, распределявшие тушёнку ящиками, тогда и после презирали её, как подачку сытого дяди. Я же мечтал попасть ложкой в банку. Это была цель. И уж совсем сказочным угощением был бисквитный кекс, по-нашему «торт-полено». Из того катастрофического времени больше всего я запомнил вкус двух продуктов. Это пленительный английский кекс и омерзительные картофельные очистки. Единство противоположностей. Всё как у Гегеля.

Нязепетровск – 2. Братья и сёстры

Назревает дальняя ссылка в Нязепетровск, к сестре матери. Это был один из демидовских заводов, и ездил я туда на поезде с пересадкой. Тут уж обусловленный срок я отбывал полностью. Я осознал всю глубину своего падения, когда увидел шумную орду мальчишек, окружившую катящийся мотоцикл с коляской. Ну и дикари! Я – житель настоящего города, пусть и не всегда проходимого после дождя и с молоком на коромыслах вдоль главного проспекта, попал в такую глушь. Ещё пуще захотелось домой. В район трёх кинотеатров. Мои двоюродные сёстры Зоя и Таня с их подружками и кукольными играми лишь усугубляли ситуацию.

Тётя Дуся управлялась с многодетной семьёй, а дядя Гриша и его лошадь содержали всю ораву. С едой здесь было получше. Запомнилась овсянка из хлопьев «Геркулес». Хозяйка объявила «беркулёзную» кашу и поставила её в центр стола. Я замер в нерешительности. Пауза могла мне дорого обойтись. Каша из общей посуды быстро убывала. Заряженный голодом на много лет вперёд, я не имел права на ошибку. Лишь наверстав упущенное, я спросил: «Тётя Дуся, почему ты «Геркулес» называешь туберкулёзом»? Ответ был прост и убедителен: «Какой ещё Геркулес? Крупа есть такая беркулёзная». Чужое, непонятное слово было изгнано из обихода и заменено своим и понятным. Среди сельской простоты овсянка, сваренная на молоке, да ещё в русской печи, произвела на меня сильное впечатление. Также, как и толокно, и земляника в молоке. Это была полноценная замена американским «данайцам», не дошедшим до демидовских широт.

Женя Жиронкин

Возвращаясь из родственной ссылки или стерильной среды пионерлагеря, я растворялся в глубине своей стихии. Ввиду малочисленности нашего двора я работал на два фронта. Преодолев картофельные огороды за домом, уходил в большой двор по улице Тургенева, к двоюродному брату Женьке. С ним я делил половину своего детства. Попадая в нестандартные ситуации, я, простодушный, учился у своего младшего брата уносить ноги. Во время обучения именно непонимание задачи семь раз доводило меня до детской комнаты милиции.

Атмосфера большой семьи притягивала меня, и я оказывался там чаще, чем надо. Чувствовал, что-то не так, а как «так» понять не мог. Женя, когда его звали обедать, приводил и меня. Меня, конечно, приглашали за стол, и всё шло своим чередом. Когда же я стал отказываться, да ещё со словом «не хочу», вся гармония как-то съёжилась.

Дядя Федя Жиронкин, задержавшийся на войне до 46-го года, потом всеми силами создавал благополучие семьи. Тётя Нюся всю войну и после тянула троих детей. Всего одна фраза, а сколько там было тупиков и безвыходных положений? Нам, детям, было тяжело. Мы были лишены всего детского. Наши матери были лишены всего человеческого. Марина Жиронкина рассказывала, как её мать сама заготовляла дрова в лесу. Машин в городе осталось немного, и надо было найти эту машину и увезти приготовленные дрова, пока их не украли. Один раз заготовленные дрова всё-таки стащили. Тётя Нюся подъехала к соседней заготовке и забрала её.

Вот в таких условиях моя тётя вырастила и выучила всех своих детей. Старший, Альберт, защитил кандидатскую диссертацию. Его сестра Марина после драмкружка при Дворце пионеров и техникума была среди первых и самых красивых дикторов Свердловского телевидения. Женя, распределившись в 59-м году в условиях немыслимой конкуренции на Оптико-механический завод, протащил туда и меня. Евгений Фёдорович до сих пор работает там же, на заводе и тиражирует свою фамилию. Самый младший из двоюродных братьев, Юра Гутаренко, футболист и один из лучших в городе хоккеистов с мячом. Я видел, как он в саду Вайнера молнией прорезал ряды катающейся публики, когда там был каток. Много лет на нашем брате держалась команда завода, расположившегося в «Доме промышленности. Двоюродная сестра Ада Князева была известной в городе волейболисткой ещё в хрущёвские времена. Я встречал её в спортивном зале «Дома офицеров», когда играл там вратарём в ручной мяч.

В заботах о коммунизме. Двор нашего лета

По моим наблюдениям первый коммунизм провалился не только от Горбачёва, но и от неудавшегося снабжения. Нашему дому в тогдашнем социализме повезло куда больше. Мы были окружены снабжением со всех сторон. Рядом, в доме купца Бубнова, был хлебный магазин. Хлеб давали по карточкам. С другой стороны с нами соседствовал павильон для продажи газировки. Это была первая необходимость, если учесть наши скорости по тёплому лету своего детства.

Как только Гитлер удавился, здесь стали продавать мороженое. 12 рублей - полное счастье, а за 6 рублей - только половина. Со счастьем везло не всегда, особенно нам, детям. Редкая тётя не подмешивала пустоту в нашу половинку, пряча её в патроне между двумя вафлями. Чуть подальше был небольшой магазин с незнакомым словом «гигиена». В нём мы на свои копейки покупали сахарин, витамины, резиновые трубочки и жгуты, необходимые для производства оружия дальнего боя.

Слово «передозировка» нам было неведомо, и мы потребляли вкусные витаминки по потребностям растущего организма, то есть горстями. Ещё дальше, в доме с мезонином №51, была парикмахерская. Тут же расширял сферу обслуживания известный всей округе глухонемой чистильщик обуви, плечистый, высокого роста добряк. Мы всем двором навещали его после приобщения к гигиене. Как могли, беседовали с большим другом на его языке, а он тем временем чистил нам обувь, которая была только у девчонок. Денег не брал.

А настоящий праздник души был в квартале от нас, при Городке чекистов. Расположенный в большом полукруглом здании спортивный магазин «Динамо» поражал своим бесконечным прилавком. Я ходил туда постоянно, на экскурсию. Всё там было моё и для меня, но денег хватало только на пистоны и капсюли. Выкладывая драгоценный боезапас на трамвайные рельсы, мы «пускали под откос вражеские эшелоны. А самой дорогой покупкой были шарикоподшипники для проектируемого самоката.

Народы нашего двора.

Наш проходной двор, даром, что в центре города, был тихим и спокойным. Квартирных краж не было ни в войну, ни после. Если не считать нашу полукомнату. Как-то, проснувшись, я выбежал во двор на разведку. Дверь, конечно, не закрыл. Когда игры закончились, я пошёл в соседний двор, потом в другой. Домой вернулся поздно. Пока мать была на работе, у нас кто-то побывал. Пропали облигации и хлебные карточки. Дело было в конце месяца, и мы только на три дня остались без хлеба в томительном ожидании карточек на следующий срок. Потеряли три полбулки чёрного хлеба. На фоне хронического, бесконечного голода мы получили и наказание, и испытание. А если бы вор пришёл в начале месяца? Карточки хранились в надёжном месте. Ценные бумаги были хитро засунуты за спинку древнего кресла. Ещё исчез плюшевый жакет – гордость матери, единственная стоящая вещь в нашем доме. Тяжела была потеря карточек, но по жакету мать тосковала больше всего. Это была реликвия, память об её прежней, счастливой жизни.

А так двор у нас был тихий, и посторонние не докучали. Лишь редкий прохожий на предельной скорости пересечёт двор по диагонали в поисках уборной. Рано утром пройдут женщины с молоком на коромыслах. Это уже сфера обслуживания. Ещё ходили по дворам точильщики ножей и ножниц, принося на себе заточные станки, как у «Зингера», только сплошь деревянные.

Двор был образован вереницей дровяников и длинной кирпичной конюшней. Народная власть благоустроила её в четыре квартиры с редкими тогда удобствами. Завидные жилищные условия были предоставлены новой народной аристократии. Пуще всех – молодой и красивый майор НКВД Аксёнов. Главней только его жена Муся. Очень даже сдобная, изнеженная и капризная красавица. Как бывший крестьянин, Валентин Львович посадил перед своими окнами яблоню. И ещё огород. Дождавшись урожая, который совпал с нашим на него набегом, он ответил экспроприаторам прочным забором. Значительная часть нашего двора стала неприкосновенной собственностью заслуженного работника внутренних дел. За последующие прикосновения один раз я побывал в ежовых рукавицах правосудия. Видимо, я так был ими напуган, что смутил бывалого чекиста. И он, не сказав и слова, отпустил с таким трудом выслеженного воришку.

Из пятнадцати семей нашего двора только четыре были рабоче-крестьянскими. Наши родители успели унести ноги из разорённых сталинских колхозов и остановленных демидовских заводов. А кто сумел, тот ещё и занял промежутки в просторных буржуйских домах от кладовок до коридоров. Престарелый дворник Мельников с супругой сохранил за собой подвал пристройки к нашему дому. В двух полукомнатах пристройки размещались две сестры, у которых произрастали два двоюродных брата Юрка и Колька, мои ровесники и компаньоны по играм во дворе. Колька – кудрявый блондин, разбитной и пронырливый мальчишка. Юрка же медлительный и основательный – «медленный» ,– как говорила его сестра. Зоя уже выросла из наших игр и пребывала в блаженном ожидании женихов.

Именем революции, помимо дворника с тётей Дусей, в одном дворе сошлись три мира: осколки проклятого прошлого, хозяева новой жизни и мы – простые, но уже советские люди. Все шли к одной цели, стараясь не очень- то прижиматься друг к другу. Обитатели четырёх обновлённых квартир с удобствами держались с достоинством победителей. Побеждённые аборигены, обладая врождённым достоинством и приобретённым опытом, в друзья не набивались. Ну, а наши рабоче-крестьянские матери в своих взаимоотношениях возносились к высотам одесского рынка. Между слоями общества конфликтов не было. Видимо, политика нашей партии нарезала достаточно температурных швов для всех разновидностей населения аграрно-индустриальной страны. Две сестры – Рита и Люба и два двоюродных брата – Юрка и Колька составляли дофутбольную команду двора. У интеллигентной части нашего ковчега детей было не больше. И были они старше нас. Остальные, скорей всего, успели вырасти и защитить свою Родину. Не им ли спел свою знаменитую панихиду Александр Вертинский?

Не конец первой части. Из-за ограничений по количеству символов невозможно опубликовать первую часть целиком. (примечание автора канала).