Кепка Ленина в музее
90 лет назад, незадолго до Нового 1935 года, советская печать уделяла внимание такому явлению, как возвращение шляпы. В ней появился фельетон Георгия Ландау (1883—1974) «Шляпа на полке». Но к нему необходимо небольшое пояснение...
После Октября самым модным, самым распространённым головным убором в России и СССР стала рабочая кепка. Очень яркую характеристику «диктатуры кэпки», по его выражению, дал профессор Николай Устрялов, бывший член белогвардейского правительства Колчака, а в 20-е годы — идейный лидер «сменовеховцев». Посетив в 1925 году красную Москву, профессор отметил, что интеллигенция в СССР утратила «европеизированную осанку»: «"Кэпка" стала положительно вездесущей. Служилое сословие смешалось, «увязалось» с рабочим классом. Вот на моторе член правления Госбанка, проф. А.А. Мануилов, бывший ректор московского университета. Постарел, поседел, но с непривычки обращает особое внимание костюм: коричневая рубашка и неизменная кэпка... Сначала немножко странно бывало встречать старых своих знакомых в новом, «орабоченном» наряде. Но, конечно, скоро привык. Диктатура кэпки настолько универсальна, что даже самого скоро как-то потянуло ей подчиниться. Конечно, это пустяки, внешность. Но и она характерна. Диктатура рабочего класса. Рабочий — правит. Он — «царь политического строя»!..»
Да... Но к 1934 году кое-что поменялось. Об этом — фельетон Ландау, кстати, до революции — сотрудника либерального «Нового Сатирикона». А теперь с большим удовольствием подмечавшего воскрешение старого...
«Диктатура кепки». Выступая на Красной площади, В.И. Ленин делает энергичный жест кепкой. Большинство его слушателей — тоже в кепках или фуражках. Шляп почти не видно
Шляпа на полке
Она свалилась ему на голову со шкафа в передней шуршащим пыльным комом.
Иголкин встряхнул жёлтый газетный шар, избегая мохнатых нитей, и она скользнула бесшумно на пол, шёлковым нутром кверху.
Это была она, его шляпа. Он предал её лет десять тому назад, устав за неё бороться.
Почему она упала сейчас, когда он только что оскорбил её память?
Он вышел из треста в пять. На нём была кепка, шестая или седьмая с тех пор, как он скинул шляпу.
Стоя в трамвае и спокойно фехтуя задом, он получил толчок в бок, после чего под привставшей было старухой оказался не он, а болезненный гражданин в шляпе.
Чувствуя, что смошенничал, гражданин отвернулся, но не так быстро, чтобы Иголкин не бросил ему в лицо:
— Ишь! Ш-шляпу надел!
Гражданин взглянул на него круглым от злости взором, но не принял боя, так как страдал ещё и вторым пороком: на нём было пенсне.
Иголкин оскорбил шляпу... Иголкин, который в течение всей гражданской войны бился за свою шляпу, помня, что революция — вихрь, который отбрасывает всё, что ему сопротивляется.
А.П. Иванов. Плакат. 1931 На плакате — популярные слова Карла Маркса, которые были также запечатлены на фасаде бывшей Московской городской думы
Он думал, что если разъяснить вихрю, то вихрь, срывая дубы, оставит на его голове шляпу, как знак культуры, которая должна была осенить головы рабочих.
Ему казалось, что, сидя во время шторма на его голове, она будет светить всем, как маяк. А вместо этого она притягивала на него молнии, которые поражали и жену, когда она шла рядом.
Мальчишки кричали ему:
— Шляпа!
Жена сдала свою красивую шляпу первая.
Испуганная, она выскочила из-под её ярких перьев и укрылась под мохнатым кроличьим колпаком с болтающимися бакенбардами.
Это было надёжное прикрытие, и даже Иголкин в шляпе мог двигаться рядом с женой спокойно, как под конвоем.
Потом жена прикрылась суконным картузом, приняв вид очень несчастной беженки. Но и её картуз не мог защитить Иголкина, когда он был один в шляпе.
Шляпа была каким-то проклятым куполом, который отравлял всякий звук, шедший из уст Иголкина.
Защищать шляпу было напрасно.
Нужно было, чтобы кто-нибудь очень сильный вернул ей её изящное назначение — одухотворять человеческое лицо изломами боков и лентой.
Но голоса сильного не было, и он в минуту уныния сдался. Он устал разыгрывать Дон-Кихота, когда его убеждали забросить шляпу.
Он отдал шляпу, и когда он появился вместе с женой: он в своей кепке с пуговкой, она -—в колпачке с шариком, то оба показались невинными, как пара новобрачных сосисок.
Он был безутешен. Он думал, что никогда не привыкнет к кепке. Но ошибся.
Он очень привык к кепке. Слишком.
И вот теперь, когда он только что оскорбил шляпу, она лежала перед ним фетровой душой кверху и спрашивала:
— Готов ли ты снова надеть меня, Иголкин?
Какое странное совпадение.
Вчера он прочёл о том, что нарком пожурил ответственного работника за то, что тот явился к нему неряшливый и небритый. О воротничках, о вежливости, обо всём, что так ловко вязалось со шляпой.
Иголкин нагнулся и поднял шляпу. Вблизи было зеркало.
Да, это было его, одухотворённое мягким фетром лицо, может быть, более решительное.
Шляпа сохранилась не хуже, чем он, несмотря на въевшуюся в неё пыль, на дырку, на моль, смотревшую из неё, как из окна гостиницы.
И всё-таки шляпа показалась ему чересчур экзотической.
— Виноват, — услышал он молодой крепкий голос. Иголкин стоял на проходе в передней.
Это был рабочий-литейщик Банкин, — его беспокойный сосед по комнате.
— Извиняюсь, — ещё вежливее сказал тот и приподнял... шляпу.
Свою шляпу!
Как?.. Уже?.. Как это быстро свершается! Неужели он опоздал?.. Опять опоздал. Он бросился следом за Банкиным.
На крыльце Иголкин остановился: на нём было грубошерстное пальто, полученное им, как премия. Вернее, жёсткое и задиристое.
Но оно легко примирилось с шляпой.
Иголкину даже показалось, что оно отнеслось к ней как-то особенно бережно, как к иностранке, хрупкой и миловидной, и собиралось показать ей улицу, не обращая внимания на ёрзавшего в ней Иголкина.
Сверкали огни; икали автомобили; давились музыкор громкоговорители; смеялись девушки; буйно галдели шглотки.
И что самое удивительное, многие из них галдели под шляпами.
Это были нехитрые советские шляпы, не умевшие ещё держать ворсу, как и их здоровые обладатели. Но и в тех, и в других скользила растущая с каждым днём требовательность.
Было ясно, что он что-то такое прозевал, а его шляав играла наверняка, уверенная в приёме.
Он гордо поправил шляпу.
— Эх, ты! Шляпа! — гаркнуло над его ухом.
Он вздрогнул.
Но это относилось не к нему, а к длинному небритому человеку в пенсне и в кепке».
Теперь ещё некоторое послесловие...
Возникает любопытный вопрос: если в 20-е годы кепка (как «головной убор рабочих всего мира») царила безраздельно, то когда это кончилось? Ответ будет следующим: в 40-е годы. Причём произошло это вовсе не незаметно, наоборот, это было немалое психологическое потрясение для многих, прямо-таки настоящий шок! Отец автора этих строк, в 40-е годы бывший московским школьником, рассказывал мне об этом так: «Тогда Сталин появлялся на трибуне перед народом не часто, его появление было большим событием. Обязательно 1 Мая, тогда это был главный праздник страны. 7 Ноября он тоже появлялся, но не всегда. И вот как-то, уже после войны, мы идём по Красной площади во время праздничной демонстрации 1 Мая, и вдруг видим, что все руководители вокруг Сталина выстроились на Мавзолее — в шляпах! Не в кепках. Мы были потрясены...»
Произошла эта «шляпная контрреволюция», как нетрудно установить по газетным снимкам, 1 Мая 1946 года (шляпы надели только «штатские» вожди, военачальники остались в фуражках).
«Диктатура кепки» сменилась «диктатурой шляпы». Слева — вожди 30-х годов на Мавзолее, справа — брежневское Политбюро в своих знаменитых американских шляпах «хомбург» из магазина на Мэдисон-авеню
Ну, а завершение этой истории описал переводчик Виктор Суходрев, покупавший в Америке эти знаменитые шляпы для членов Политбюро. Он писал: «Люди старшего поколения, наверное, помнят, как наши руководители обожали носить шляпы. Они буквально не выходили из дома без этого головного убора... Впрочем, и на Западе, в том числе в США, такое было, но — в 30-40-х годах. Достаточно вспомнить любой американский гангстерский фильм о том времени... Поэтому пришлось... немало побегать, прежде чем я нашёл на Мэдисон-авеню небольшой магазин мужских головных уборов фирмы «Стетсон». Были там и шляпы типа «хомбург» — фетровые, с высокой тульей, с загнутыми по окружности и обшитыми шёлковой тесьмой полями. Когда-то шляпы «хомбург» были в моде, и весь деловой Нью-Йорк щеголял в них, потом мода прошла, что, естественно, «наших» не коснулось».
Шляпа Льва Зайкова (1923—2002), в 1980-е — секретаря ЦК, члена Политбюро ЦК КПСС
Покупкой шляп руководил Андрей Громыко, каждый год приезжавший в Нью-Йорк на заседание ООН. Свой ежегодный поход за шляпами на Мэдисон-авеню В. Суходрев описывал так: «В магазине были шляпы всех цветов и оттенков — от чёрного до светло-голубого. Громыко же требовал шляпы исключительно мышино-серого цвета, и никаких иных... Иногда приходилось по нескольку раз ездить в этот магазин, чтобы подобрать шляпу более подходящего оттенка, снова привозить и показывать. И наконец, когда я получал высочайшее окончательное благословение, в последний раз отвозил их в магазин, где золотым тиснением ставили инициалы будущих владельцев — «ААГ», «ЛИБ», «ЮВА», «НВП», а в последние годы и «КУЧ».
Вот так и закончилась в СССР «диктатура кэпки», по прекрасному выражению контрреволюционера Устрялова. И вдобавок закупались эти шляпы, в которых брежневское Политбюро выходило на Мавзолей, не где-нибудь, а в Нью-Йорке, на Мэдисон-авеню...
Можно, конечно, сказать, что возвращение головных уборов — это сущий пустяк: главное — собственность-то оставалась государственной! Но в действительности опознавательный барьер «свой-чужой» постепенно становился меньше, ниже, тоньше, прозрачнее, всё более проницаемым, стирался, исчезал...
Конец был немного предсказуем. :(
Рисунок Л. Бродаты. 1936 год. «Головные уборы».
«— Какие такие проблемы могут возникнуть в связи с головными уборами? — может подумать человек: — Делали бы их только не из дерюги, вшивали бы поаккуратнее подкладку да не выпускали бы все головные уборы на один размер, больше ничего от них и не требуется!..
Но нет, такая постановка вопроса есть недооценка политического значения головного убора как такового. Существует целый ряд уборов для головы, к которым и мы и наш читатель относимся резко отрицательно. Именно они изображены в первых двух рядах нашей таблицы.
1. Вот на этом рисунке изображена праздничная кепка царя, называемая обычно короной. Надо ли говорить, что этот головной убор вызывает у нас ненависть и презрение?
2. Так называемая папская тиара. Та же корона, ещё не сбитая с головы ватиканского хищника.
3. Треугольная шляпа с плюмажем царского придворного.
4. Клобук попа.
5. Цилиндр банковского воротилы.
6. Форменная фуражка царского бюрократа.
7. Каска гвардейца царской армии.
8. Картуз охотнорядца.
9. Котелок биржевого маклера.
10. Форменное кепи фашиста-штурмовика».
«Как видите, каждый убор стоит другого. Все украшают головы паразитов и врагов. Что же мы противополагаем этому списку? А вот пожалуйста:
1. Шахтёрская шляпа. Это вам не какая-нибудь тиара. Это глубоко свой головной убор.
2. Будёновка красноармейца.
3. Меховой малахай арктического работника.
4. Бескозырка краснофлотца.
5. Кепка — головной убор рабочих всего мира.
6. Металлический шлем красноармейца, готового к полевой работе под огнём врага.
7. Пилотка испанского республиканского дружинника.
8. Колпак мастера плиты — повара.
9. Фетровая шляпа, против которой мы ничего не имеем, когда она означает головной убор, а не характер человека.
10. Капор или чепец. Часть спецодежды младенца. Когда младенец вырастет, он будет иметь полную возможность выбрать себе любую профессию и любой приличный головной убор».