Лев Николаевич Толстой
в толстовке как мужик простой
с косой на сенокосе.
А мысль гуляет высоко,
мол, мужики-то помирают
так легко,
а я боюсь – и страшно мне
быть и не быть в одно мгновенье…
И незаметно он скосил цветок:
вот так и я,
и весь итог…
Не может быть!
А может, может?
Он взял цветок на стебельке,
понёс к себе,
поставил в воду на столе –
в бокале ожил цвет!
Вот так и я…
А может, нет?
Открыл Евангельский Завет,
который сам переписал:
зачем я это исправлял?
Цветок завял не до конца,
но стал похож на мертвеца.
Зачем же я его скосил?
Он тронул хилый лепесток:
я для него, наверно, бог? –
дух испуская, испустил…
Вот так и я…
А может, всё ж?
Но мы же – не одно и то ж!
Бессмертна мысль моя
и слово ещё бессмертнее меня.
Иначе:
для чего тома?!
Цветок вдруг вспыхнул и потух.
Как просто испустил он дух.
А я, живой, схожу с ума!
Зачем мне все мои герои?
Он тронул чистые листы.
Когда бы с чистого листа
начать всё снова:
с высоты
Христа!
Закрыл глаза.
Голгофа.
Люд.
Крестьяне барина зовут:
где он скосил –
другой расцвёл.
Во чудеса!
Что делать с ним?
Он подошёл –
перекрестил:
неужто он меня простил,
что братца я его скосил?
И мужики перекрестились…
Вот так и я –
подумал он –
в трудах восстану,
воскрешён…
А если нет?
А если да?
Да будет свет!
Но сколько бед?!
И жизнь – вода:
лилась и льётся,
но куда?
И так везде,
и так всегда…
Да что Вы, барин:
не беда!
И рассмеялся мужичок,
смешинок словно полон рот:
оно, конечно, и помрёт,
и, вот те Крест,
и оживёт! –
посмотрим, барин, через год.
А пока – молчок.
И улыбнулся Лев Толстой –
впервые на душе покой:
ни мира нету,
ни войны,
помимо вечной тишины…
Успеть бы это записать
до Первой мировой.
Увы, но кончилась тетрадь –
и репетируется вой
не только первой,
но Второй
и даже Третьей, может быть.
А Третьей может и не быть,
поскольку некого убить.
Ошибся я на сотню лет,
я – не пророк и не поэт,
и не мужик я, не косарь,
я – просто старь,
я – старина.
Зачем мне мир, когда война
кругом, повсюду и всегда?
Но ожил всё-таки цветок:
не умер он –
он занемог,
родной лишившийся земли.
Замри,
он шепчет мне,
замри…
И замер я, себя смиряя.
Ясна поляна?
Да, Ясна я.
P. S.
Пьер Безухов
Элен и Каратаев -
две разные судьбы.
О, как же я устал
от собственной борьбы.
Я был масоном,
был в плену.
Когда себя я наконец верну
Тому,
Который допустил мне всё,
любовью завершив
блуждание моё.
И вот вернулся я
к народу моему -
и понял я, что многое пойму,
забыв себя:
любовь и вера -
моя единственная мера.
ноябрь – декабрь 2024 г.
Оскар Грачёв