Листая старенький журнал – а именно ноябрьский номер «Художника» за 1974 год - наткнулся на интересную статью. Называется она «К спорам о природе искусства». Да-да, вы не ослышались: в «тоталитарном» СССР, где господствовало «репрессивное» искусство оказывается могли быть и были такие споры, и велись они не на кухнях диссидентов, а на страницах изданий с тиражом в 50 000 экземпляров.
Итак, о чём собственно статья. Один товарищ по фамилии Каган издал книгу «Морфология искусства», где решил протолкнуть старую тухлую идею о том, что настоящее искусство – это только такое, которое полностью оторвано от реальности и генерируется автором из глубочайших недр своего сознания. Идее этой на тот момент был уже не один десяток лет, и на Западе она была доминирующей – там «художники» уже и голыми плясали, и пустые стены выставляли, и консервная банка Уорхола уже отгремела. Чтобы подобное родство не сильно бросалось в глаза, тов. Каган ставит плотную дымовую завесу из заумных наукообразных речевых оборотов с обильным применением специальной терминологии.
Искусство - «способ моделирования жизненного опыта человека, служащий получению специфической познавательно-оценочной информации, её хранению и передаче с помощью особого рода образных знаковых систем». Художественный образ – это «знак ценности». А «знаки ценности» в свою очередь могут быть изобразительными («носителями ценности в их реальном обличье») и неизобразительными (раскрывающими «ценностное отношение к определённым сторонам бытия или к жизни вообще»). В изобразительном искусстве изобразительное и неизобразительное равноправны, ибо художественный образ есть знак, а знак можно подать и не художественным образом.
Ну и главное – то ради чего вся книга и писалась - это про «центробежное» и «центростремительное» начала в искусстве. Если коротко, то чем дальше искусство от жизненной реальности, тем оно более эстетически ценно; чем ближе к ней, тем менее эстетически ценно и просто информативно. Чем больше реализма, тем меньше красоты и искусства, чем больше оторванного от реальности «чистого искусства», тем больше красоты и искусства. Ну и так как действие происходит на территории СССР в 1974 году, то вся эта теория подана как некая марксистская эстетика.
Разумеется, за такое автору «спасибо» не сказали и подвергли критике (см. сканы статьи). На критику он, кстати, решил по существу не отвечать, а занять позу оскорблённого в лучших чувствах, которому навешивают ярлыки и преследуют за инакомыслие. Но почему-то ни в ГУЛАГ, ни в псих.лечебницу его не сослали – видимо маховик репрессий не раскрутился.
Что может почерпнуть из этой дискуссии современный читатель?
Во-первых, оказывается, что в Советском Союзе была творческая жизнь и велась дискуссия об искусстве – чего нельзя сказать о дне сегодняшнем, когда судьба искусства без всяких прений решается обладателями наиболее толстого кошелька или их прислугой.
Во-вторых, что дискуссия эта была весьма содержательна и – что меня удивило – не так уж и политизирована. Кстати, конкретно данная статья даже не вместилась в один номер, и окончание было дано уже в следующем.
В-третьих, можно узнать сколь давно и глубоко пустила корни в нашей стране модернистская повесточка, чьим представителем являлся тогда ещё товарищ (позже – господин) Каган. Та самая повесточка, продолжателями которой являются первые лица (или другие части тела) нашей нынешней богемы. Да-да, все наши современные инсталляции, перформансы и «голые вечеринки» суть закономерные последствия её торжества и воплощения в жизнь.
Однако, разбор причинно-следственных связей модернизма и дивного нового мира, в который мы попали 30 лет назад, достоин отдельной заметки.