В старых квартирах живёт память. Она прячется в потёртых обоях, дремлет в скрипучих половицах, притаилась в выцветших фотографиях на стенах. В нашей с бабушкой двушке на Ленинском каждый угол хранил свою историю — здесь я делала первые шаги, здесь бабуля учила меня печь пироги, здесь мы вместе плакали, когда не стало мамы...
Вот уже три года я была бабушкиными глазами, руками, ногами. После первого инсульта она заметно сдала, но характер остался прежним — гордым, несгибаемым. Бабуля никогда не жаловалась, хотя я видела, каких усилий ей стоит просто встать с постели.
— Олечка, — говорила она, пытаясь удержать чашку дрожащими руками, — ты бы шла погуляла. Молодая ведь совсем, а всё со мной, старухой...
— Бабуль, перестань, — я забирала у неё чашку, придвигала поближе вазочку с любимым земляничным вареньем. — Ты же знаешь — мне здесь хорошо.
И это была чистая правда. После смерти мамы бабуля заменила мне весь мир. Где были все остальные родственники? А нигде. Тётя Людмила, мамина старшая сестра, забежала пару раз за десять лет, да и то мимоходом. Её сын Сергей и вовсе считал, что поздравительной открытки на Новый год достаточно для поддержания родственных связей.
Но всё изменилось, когда бабушке стало хуже.
Тот день выдался промозглым, ноябрьским. Я как раз вернулась с работы — преподаю в музыкальной школе, — когда увидела бабулю на полу в коридоре. Второй инсульт. Скорая. Больница.
— Состояние стабильно тяжёлое, — говорил врач. — Требуется длительное лечение.
Я металась между работой и больницей, пыталась всё успеть, не спала ночами... А потом появилась она. Тётя Людмила.
Я открыла дверь и не поверила своим глазам. Она стояла на пороге — холёная, с новым маникюром и сумкой из крокодиловой кожи. От неё пахло дорогими духами и... чужими намерениями.
— Ах, Оленька! — воскликнула она с наигранной радостью. — Как же давно мы не виделись!
Я молча смотрела, как она проходит в квартиру, цокая каблуками по паркету, который мы с бабулей недавно отциклевали.
— Знаешь, мы тут с Серёжей подумали... — она присела на краешек кресла, брезгливо осмотрев старую обивку. — Квартира-то большая. Тебе одной зачем? Бабушке уже всё равно где быть — она в больнице. А мы бы могли продать...
Внутри что-то оборвалось.
— Что... продать?
— Ну как что, квартиру конечно! — она махнула рукой, словно речь шла о старом комоде. — Район хороший, метро рядом. Знаешь, сколько сейчас двушки стоят? Поделим деньги — всем хватит.
Я смотрела на неё и не узнавала. Это точно была сестра моей мамы? Та самая тётя Люда, которая когда-то дарила мне куклы на дни рождения?
— Но это бабушкина квартира! — мой голос предательски дрогнул. — Она никогда не согласится!
Людмила поджала губы. В её взгляде мелькнуло что-то хищное.
— Мы разберёмся, — отрезала она. — Ты только не мешай.
А потом начался настоящий кошмар.
Через три дня явился Сергей — мой тридцатипятилетний двоюродный брат, которого я едва узнала. Располневший, с залысинами и печатью вечного недовольства на лице.
— Слушай сюда, сестрёнка, — начал он с порога. — Давай по-хорошему, а? Ты же понимаешь — бабка уже не жилец...
— Вон! — я никогда не думала, что могу так кричать. — ВОН ОТСЮДА!
Но они не отступили. Следующей их картой стал юрист — господин Вяземский, похожий на сытого хорька в дорогом костюме.
— Осмотр квартиры, — заявил он, помахивая какими-то бумагами. — И советую не препятствовать.
Людмила торжествующе улыбалась:
— Видишь, детка, всё по закону. А то развела тут богадельню... Бабуля твоя уже не в том состоянии, чтобы решения принимать. А мы — прямые наследники!
Я бросилась в больницу. Бабушка лежала в отдельной палате — я договорилась с персоналом, платила из своих сбережений. Бледная, исхудавшая, но глаза... глаза были ясные как всегда.
— Бабуль, они хотят продать квартиру, — выпалила я, задыхаясь от слёз. — Говорят, что ты уже не можешь...
— Не могу? — в её голосе зазвенела сталь. — Это Людка придумала? Старшая сестра, называется... Всю жизнь завидовала, что мама мне квартиру отписала, а не ей.
Она приподнялась на подушках:
— Запомни, Оленька: квартира будет твоей. Я ещё три года назад завещание составила. А эти... эти пусть подавятся своей жадностью.
Но Людмила словно с цепи сорвалась. Она подала в суд, требуя признать бабушку недееспособной. Строчила жалобы, будто бы я пользуюсь состоянием пожилого человека. Даже пыталась настроить против меня врачей.
Спас нас Михаил Сергеевич — бабушкин лечащий врач. Седой, грузный, но с добрыми глазами за толстыми стёклами очков.
— Ваша бабушка в здравом уме, — сказал он твёрдо. — И я это подтвержу где угодно. А вот нервировать её сейчас — преступление.
Суд длился несколько месяцев. Людмила рыдала на заседаниях, называла меня охотницей за наследством. Сергей угрюмо молчал, прячась за спиной матери. А я... я просто приносила документы. Квитанции за лекарства. Записи о реабилитации после первого инсульта. Счета за массаж и капельницы.
— В удовлетворении иска отказать, — постановил судья.
А через неделю бабушку выписали. Мы вернулись домой — в нашу квартиру, где каждый уголок хранил память о прожитых годах.
Сейчас мы сидим у окна. Бабуля вяжет — руки уже меньше дрожат. На столике дымится чай с чабрецом, в вазочке земляничное варенье.
— Спасибо, что ты есть, моя девочка, — говорит она тихо.
Я улыбаюсь:
— А я просто защищала наш дом.
За дверью раздаётся знакомый стук. Людмила. Опять пришла мириться или угрожать — кто знает?
Медленно встаю и защёлкиваю цепочку. Некоторые двери лучше держать закрытыми.
Навсегда.