Гордился он лишь тем, что сумел сохранить детский взгляд на мир. Взгляд, а за ним и неизменно мышление, а уже после слова и поступки.
Но главное – взгляд.
В нем навсегда застряло чистое любопытство, лишенное осуждения. Он сохранил калейдоскоп невидимых для взрослых красок, которые цветными стеклами были разбросаны по всему миру. Краски эти, конечно, отражали лишь буйство света, заточённое в его голове.
К теням у него тоже было особое отношение: к тем, что являлись после рассвета – особенно. Он всегда с настороженностью следил за этим клочком ночи, привязанном к его пятке. Послеполуденная тень же наоборот казалась ему спокойной и приветливой, легко ведущей его за руку в объятья ночи.
Вещи для него были чем-то большим, чем просто оболочками овеществленных функций. В каждом предмете клубился целый мир нерассказанных историй и неразгаданных тайн. Он умел ценить не только человека, но и лист, и камень, и панцирь давно погибшей улитки. С последними у него были особые отношения. Однажды он два дня следовал за сонной улиткой, стараясь разгадать её склизкий замысел, однако сообразил, что та водит его за нос. Лишь к одной шишке улитка вернулась дважды, будто на что-то ему намекая. Эту шишку он до сих пор хранил в потаённом месте, надеясь однажды раскусить намёк загадочного возвращения.
Отягощала его светлое время в этом мире лишь старость, а точнее взгляд на старость из чужих – их обычно называют взрослыми – глаз.
Он давно постарел. И те, кто понимал его лучше всего, теперь были преступно далеки. Но не отдаленность прожитых лет беспокоила его, а этот шепот в розовые детские уши, эти косые взгляды на неопрятного старика, эти смешки в спину и нелепые заявления, что он лишен места жительства. Он-то как раз был дома.
Эти взрослые лишали его единственных возможных товарищей, что еще не потеряли чувство света. Он частенько обитал неподалеку от мест их церемониальных игр. И также часто его оттуда выгоняли взрослые, когда умудрялись разглядеть косматую бороду в тени клёнов.
Однажды его забрали в полицию, но спустя день в железобетонной камере выпустили на волю, ведь он никого не трогал. Он вернулся на улицы города, усеянные сверкающей пылью и разноцветными огнями, так лихо свернутыми в слова и знаки.
Мир его был полон собственного мифа, свёрнут в ленту Мёбиуса, сложен пополам больше семи раз. Много странного он видел вокруг, но был спокоен, зная, что то же самое видели и дети. Лишь одно явление не давало ему покоя: иногда в переулках, на балконах, на козырьках подъездов, а однажды даже на спящей дворняге, он видел начало винтовой лестницы ведущей в небо. Такие нежные структуры будто из шелковых нитей, обрамляющие ступени из тончайшего стекла, сквозь которые свет проходил, не теряя и толики себя, не искривляясь, не лукавя, а честно и напрямую, точно золотая игла сквозь нежную мякоть пальца.
Мир подбрасывал ему много чудачеств, но небесные лестницы были самыми чудными. По ним никто не взбирался, никто не сходил вниз, они являлись лишь на краткий миг где-то на краю зрения и стыдливо таяли за несколько секунд, стоило задержать на них взгляд. Блик в бокале шампанского, солнечный заяц, утонувший в луже.
Он часто замирал, глядя на бестелесные сущности, что цеплялись за дорожные знаки или скакали верхом на каплях по оконному стеклу. И всегда находился неподалёку какой-нибудь мечтательный малыш, что видел то же самое. Но только не лестницы – эти протянутые к небу конструкции из стекла и света – оставляли его наедине с загадкой. Всегда он оказывался перед ними в одиночестве. И каждый раз они таяли, стоило ему направить в их сторону неосторожный взгляд.
Больше всего ему хотелось знать, видят ли их дети? Эти необработанные и чистые люди, могут ли они поймать взглядом лестницу и не упустить?
И скоро ему предоставилась возможность это проверить. Недалеко от остановки ему попался одинокий малыш. Ребёнок осторожно взирал по сторонам, жался к стене и старался из всех сил не плакать.
– Что с тобой?
Мальчик не ответил. Покосился на него и отвернулся, закрыв покрасневшие глаза ладонями.
– Потерялся. – Сообразил он и огляделся. Мимо шли люди. Безразличные, обезличенные, серые. – Я могу помочь тебе найтись, но хочу, чтобы и ты мне помог. Сможешь?
Он выставил руку ладонью вверх. Мальчик посмотрел на него. Нахмурил брови, затем, что-то сообразив, положил свою руку ему в ладонь.
– Я кое-что вижу. Знаю, ты тоже видишь многое. Мне просто нужно, чтобы ты попытался сделать это вместе со мной. Хорошо?
Мальчик кивнул.
– Отлично. Давай прогуляемся по дворам.
Они пошли вдоль дома и свернули под арку. Вышли в один из дворов-колодцев и медленно пошли под окнами. Вслед им смотрело несколько кошек, гревшихся на подоконниках в колоннах солнечного света.
Они прошли еще немного, когда старик уловил нечто на краю зрения. Сверкающая спираль, растянутая от неба до земли, застыла в укромном уголке между двумя стенами.
– Вот, малыш. Постарайся устремить внимание туда, – старик выставил палец и быстро добавил: – Только не смотри напрямую. Они очень хрупки.
Мальчишка замер и повел глазами. О чем говорил этот старик? Куда надо смотреть и не смотреть одновременно? Тут мальчишка понял. Поглядев на один из подъездов, он различил неподалеку от него восходящее сияние.
Старик же смотрел в глаза мальчику.
– Ты видишь? Видишь!
Тут из арки вышла фигура. Грубая, неотесанная, будто часть грязевого оползня, в котором застряли пара камней-кулаков.
– Артем, мать твою, отойди от него!
Старик поглядел на приближающегося человека.
– Я хотел лишь кое-что ему показать... Чтобы он посмотрел…
– Сейчас я тебе сам покажу.
Артем зажмурился. Отец с размаху ударил старика в челюсть. А когда тот повалился на землю, мужчина, будто в безумном танце, дважды ударил лежачего каблуком ботинка точно в висок. Омерзительно хрустнул первый удар, тревожно и жалко хлюпнул второй.
– Пошли... – Мужчина протянул руку, сильно пропахшую сигаретами. Изо рта его несло ядрёной алкогольной горечью.
Мальчишка дал руку, но пока шел вдоль дома, все следил за подъездом, чтобы не потерять на краю зрения прозрачные ступени, по которым начала взбиралась фигура из света.