«Осиротевшие после падения царского трона русские люди увидели в новом Патриархе своего единственного истинного печальника и защитника и подлинно как к отцу устремились к нему со всею силою своей сыновней любви и преданности; волны этих народных чувств притекали к нему со всех концов России. Всюду, где он ни появлялся, народ теснился вокруг него в огромном количестве. Храмы, где он служил, были переполнены…
Все заранее хотели видеть в нем второго Гермогена, образ которого невольно восставал в это время в народной памяти из глубины минувших веков. Историческая судьба Патриарха Тихона действительно заставляла сближать его жизнь со страдальческим подвигом Святейшего Гермогена, но по личному своему характеру он напоминал гораздо более Святейшего Иова — первого Патриарха Всероссийского, чем его знаменитого преемника. Летописцы изображают Святейшего Иова как мужа благообразного, "украшенного благочестием и благочинием", кроткого нравом и мягкосердечного, который никого не оскорблял и никогда не превозносился своим достоинством. Таков был приблизительно и облик Святейшего Тихона.
Кроме сходства в самом душевном складе двух русских первоиерархов, из коих один начал ряд русских Патриархов, а другой призван был восстановить после двухсот лет прерванное преемство патриаршей власти, есть нечто общее и в их восхождении по иерархической лестнице и последующей исторической судьбе.
Тот и другой восседали на древней Ростово-Ярославской кафедре. Оба оказались в сане митрополитов московских (хотя, конечно, и с неодинаковым объемом власти), что несомненно способствовало избранию их на Патриарший Престол.
Обоим суждено было стать исповедниками Православия и страдальцами за паству свою, но жребий Святейшего Тихона был настолько тяжелее, насколько первая смута разнилась от второй, именуемой русской революцией. Первое лихолетье напоминало скорее народный бунт — бессмысленный, жестокий и беспощадный, чем организованное революционное восстание. Его бурное движение, как волны в разбушевавшемся океане, проносились только по поверхности русской жизни, не затронув глубин народной души. Основные религиозные устои и национальные идеалы у большинства населения, даже разложенного царившей тогда анархией, остались непоколебимыми; сами самозванцы понимали это и потому должны были щадить национальные чувства и приспособляться к ним. Между тем большевистская власть, как только взяла в свои руки кормило правления, поставила своею целью произвести полную революцию русского народного духа, чтобы создать на Руси нового человека по образу, предначертанному Марксом и Лениным. Патриарх Тихон уже при самом вступлении на престол оказался пред лицом враждебной ему бунтующей революционной стихии. Последняя яростно наступала на него не только как на главу Русской Церкви, стоявшую на пути ее разрушительных стремлений, но и как на живое олицетворение русского национального единства и символ древней Святой Руси, воскресавшей в его лице.
Новый Патриарх скоро покорил их не столько силой своей власти, сколько нравственным обаянием своей личности, полным отсутствием честолюбия и властолюбия и исключительной чуткостью сердца. В его новом положении требовалось особенно бережное отношение к старым заслуженным епископам, еще недавно стоявшим выше его по своим кафедрам и служебным иерархическим отличиям. То, чего нелегко было достигнуть на его месте другим, то без труда удавалось ему благодаря его деликатности и такту, который не напрасно называется "умом сердца"».
Воспоминание митрополита Анастасия (Грибановского) о святителе Тихоне