Жизнь одного человека
Ветер, несущийся через земли,
Пепел, покрывающий все почвы,
Светел маяк, лучащийся сквозь мели,
Темен в сомненьях, знающий о вере.
Утро покрыло пустые крыши домов теплыми лучами, синее небо и редкие облака предсказывали погожий денек. Заросшие поля покрывали бескрайнюю землю, а деревня все спала, деревня молчала. Нет, где-то вдалеке звучали призывные крики петухов, а совсем далеко гудели машины. Жизнь текла своим чередом, разбавляя молчание лесов и стрекот насекомых, отзвучавшие голоса прошлых времен. Ушедшее, пришедшее и то чему еще предстоит прийти. Старик покинул свой дом, небольшая деревянная изба будто вздохнула, когда он вышел по ступенькам на землю. Лениво потянулся, отмахиваясь рукой от снующей мошкары.
- Слишком долго спал, - подумал он, коснувшись рукой длинной седой бороды, а его глаза охватывали пейзаж, к которому он привык за столь долгие годы. Вот, ивушка у участка, дающая благодатную тень серой поросшей мелким бурьяном земле, левее три сосенки, которые уже хорошо выросли, а когда-то давно были совсем-совсем ростками. Неподалеку грубо сколоченный сарай и баня, постройки окружали избу, создавая площадку посередине, рядом с баней был неказистый колодец из потемневшего старого дерева и оцинкованное ведро, старое побитое, еще похоже помнившее сталинские времена колхозного быта. Старик умылся у ведра и пошел в огород, глядя как поднимаются бесчисленные ростки картошки, а сколько еще ростков в старенькой теплице, которую он наконец раскрыл, чтобы порадовать, огурцы, помидоры, еще много чего восходящим солнцем.
- День, день как один из многих, - думал старик, поливая из черпака растения в теплице, - забор на задней стороне участка совсем развалился, досок, надо будет, достать где-то, как колхоз был бедно все было, конечно, но уж достать досок, гвоздей запросто, а теперь покупай или крутись ищи старье какое-то. Плохо жили в прошлом или же хорошо?
Тут он замер, такой глупый риторический вопрос можно задать только самому себе, а если задавать людям, не важно, где и каким, услышишь такое количество ответов, что с ума сойти можно. С улицы послышался грохот, шум колес, крупная машина заехала на улицу, потертый грузовик остановился у калитки старика, водитель явно увидел его, выходящего из теплицы.
- Митри-ич, день добрый, - воскликнул водитель, высунувшись из бокового открытого окна, трудолюбивая мошкара тут же вцепилась в открытое чистое лицо.
- Привет, Павлик, тебя целую неделю не было, дел много, - ответил ему старик Митрич, дойдя до калитки и опершись на нее.
- Кручусь-верчусь, а как же иначе, чтобы сейчас хорошо заработать, надо реально и нереально работать, особенно когда есть семья.
- А как семья, - задал легкий вопрос старик.
- Как у всех, Марьяна пилит, что дома не бываю, Димка в школе чудит, сегодня вечером еще на родительское собрание идти, Митрич, так тебе точно дрова не нужны, я привезу и со скидкой.
- Павлик, хватит так подходить, зачем мне дрова, когда вокруг такой лес, а я не спешу, передавай Марьяне привет, честно говорю, какие не пробовал, ее пироги самые лучшие, а ты в деревню как, надолго.
- Не а, сейчас кое-какие вещички оставлю и назад в город, но в воскресенье буду тут, заходи, посидим, может еще Марьянка приедет.
- Погоди, я слышал Трофимыч уже умер, правда или я не то услышал, - задал, наконец старик волнующий вопрос, а в уме возник образ высокого подтянутого парня в чисто отглаженной форме, который только вернулся с армии на гражданку, спустя неделю он вместе со своей Янкой уехал в город, где дослужился до секретаря директора завода, впрочем это неважно, разве то существенно, если все уже перечеркнуто.
- Да, это правда, - согласился Павлик, - похороны вчера были, тебе просто его родственники не стали сообщать, может забыли, почему, я, честно не знаю.
- И ладно, я бы все равно не поехал, давай, удачи.
- И тебе, Митрич.
Старик попрощался с Павликом и пошел домой, разжег стальную печь, на которой готовил и поставил сковородку. Завтрак прошел в молчании, старик все смотрел на догорающий огонь печи. Телевизор, радио, все было в доме, но совершенно не хотелось включать их, чтобы чужие голоса разрушили это безмолвие. Хотелось говорить или молчать, такое прозрачное исчезающее чувство возникает всегда, когда душа погружается в воспоминания.
«Митя, смысл тебе здесь оставаться, пройдет время и этого лесхоза вообще не будет, ты еще не понимаешь, куда дует ветер, я уже переехал в Железногорский, почему ты не едешь, - такое молодое лицо обеспокоенного Трофимыча, который пять лет назад вернулся с армии и тут же рванул в Железногорский, имея документы и образование, чтобы взяли хоть куда, а теперь у него там жилье и семья, а здесь лишь старый дом, который он приехал показывать и продавать новому владельцу, - этот дом мне уже не нужен, здесь это не жизнь, прозябание, не сочти за грубость, чем ты занят эти последние годы, тебя как и остальных этот Михей все гоняет…
- А там что, Трофим, мне как-то на земле спокойнее, чем ехать куда-то и зачем-то, благоустроенность, да у меня она и здесь есть, богатство, чтобы обставить себя яркими вещами, - молодой Митрич обратил внимание на дорогие часы на руке Трофима, да на белый Жигуль, задняя часть которого виднелась со двора дома, - если бы этого хотелось, то да стоит ехать, но это кажется таким ненастоящим.
- Почему, - Трофим его совсем не понимал, - я это заработал, своими руками и головой, о чем ты вообще, я хочу тебе глаза открыть, а ты тут сидишь. Вздрогнем.
- Ага, - еще стопка самогона после непонятной городской водки.
- Глаза, - теперь уже Митрич, похоже запутался, - глаза всегда открыты, просто ты ощущаешь, как тянется время, вот мы здесь сейчас, а что было десять, двадцать лет назад. Когда-то найденный гриб или фигурный камушек был невероятным сокровищем, теперь ты и не заметишь этот хлам, также и то что окружает тебя в данный момент, это твое, ты заработал, как говоришь, а рано или поздно придется это оставить, и твои дети и внуки, будут мучаться с этим барахлом, как ты продаешь родительский дом, верно.
- Не поспоришь с этим, - вздохнул Трофим, - так и есть, а как Анжела на твои мысли смотрит, может она и не против уехать.
- Все увлечь норовишь, ей и здесь неплохо…»
- Ох, это был мой последний разговор с ним, если подумать, - и почему сейчас приходят мысли о нем, может потому, что его уже не стало, хотя конечно, он явно в своем Железногорске был не простым человеком и хоронили его с помпой, хорошо не поехал.
Митрич потянулся и вышел из дома, дневные заботы не ждали.
Затем плавно приближался вечер и солнце стало клониться к западу. Митрич отремонтировал забор, отложил инструменты.
- Не сходить ли мне на реку, перед ужином.
В деревне было тихо, редкие жильцы вообще почти не показывались на улице, только был отчетливо слышен звук далеких газонокосилок, которыми в сотый раз стригли свои участки летние постояльцы.
- Да, а зимой снова будет тишина, никто же уже не живет. Эта тишина такая странная, если не знать, как было.
- А если бы я родился сейчас или чуть позже, я бы вообще ничего не знал.
Старик шел по накатанной дороге, иногда останавливался и смотрел на расцветающие кусты, на свежие листья деревьев, на шелковистую хвою, не обращая внимания на рой мошкары, который вился вокруг него. Лето прибыло, со всеми своими прелестями. За деревней было довольно тихо, звук трассы отдалился, шумы новоприбывших в деревню тоже ослабли, будто густая высокая, пахучая трава гасила их, лишь звук текущей речки был, будто тихий шелест кустарника после безмолвия, катила река свои воды сейчас, как и сотни лет назад.
Митрич вышел на берег от накатанной машинами дороге к песчаной небольшой косе, которая, по сути, и была деревенским пляжем, весной ее затапливает, а летом дети много лет назад любили отдыхать здесь после тяжелых деревенских будней. Еще здесь было немало необычных встреч.
«Красивая кепка, родители подарили, - улыбнулась темноволосая девочка, глядя на слишком красную кепку мальчика, который пришел на косу ожидая найти своих приятелей, но с ужасом обнаружил, что ее оккупировали деревенские девочки в союзе с приезжими, которые загорали и купались, - иди сюда, чего ты так мнешься, как твое имя?
- Митя, - ответил мальчик, который хотел уйти, но, когда к нему обратились, сбежать сейчас будет по меньшей мере невежливо – а твое имя?
- Анжелой, мама назвала, - девочка надула губы, будто ей это имя не очень нравится, - ты с этой деревни.
- Да, я здесь живу, - какой-то односложный разговор, Митя не знал, что еще сказать, другие девочки тоже подошли к нему, начали задавать похожие вопросы, некоторые с деревни тоже узнали его, как и шалости, которые ему скоро могут припомнить, - извините, у меня дела, я пошел.
Митя поспешил ретироваться под девичий хохот, а возле реки показались его приятели.
- Женская тирания, - сказал Виктор с многозначительным лицом, будто где-то слышал эту фразу, - мужчинам лучше держатся подальше, молодец, Мить.
- Ага, - согласился Дима, - пошлите ниже по реке еще один бережок, помните, пойдем подальше от них.
Он махнул рукой, на девичьи голоса и Митя с приятелями поспешили уйти подальше…»
- Ах – ха – ха, - усмехнулся Митрич, тому, что было когда-то. Знал ли он тогда, что та отзывчивая девочка со временем станет его суженой, и они проживут жизнь в этой деревне. Все было и легкий налет романтики, и тяжесть бытия, может потому, самое яркое воспоминание, это их первая встреча, несмотря, на то, что как давно это было, как давно. Из цветущей девушки Анжела превратилась в женщину, мать их сына Александра, затем в почтенную старушку, потом их пути разошлись.
«- Саша как переехал отсюда в Железногорск, так у него все наладилось, а так прозябал в этой деревне, копируя твою жизнь, Митя, ты же сам понимаешь, что будущее есть только в городе, а не здесь, - недовольно сказала Анжела одним вечером, готовя ужин у плиты. Уставший Митрич вернулся после долгого дня, с утра на тракторе поле возделывал, а вечером по команде председателя лесхоза еще дополнительный склад для древесины начали делать, скоро приедут лесорубы, затем грузовики и на благо страны эта древесина поедет в самые отдаленные ее уголки, чтобы быть переработанной, главное побольше подготовить дешевым трудом колхозников. Потому после этого дня он мог только устало сидеть на стуле, близился развал страны, впрочем сильно ли переменится жизнь в этой деревне, молодых посчитай и нету, пенсия, как отдаленный свет приблизилась, - в общем я решила тоже в Железногорский поехать, у сына есть комната для нас двоих, а если дом этот с землей продадим, то и квартиру купим, ты со мной, мы же столько времени уже вместе…
- Я рад быть с тобой, но совсем не хочу уезжать, - тихо сказал Митрич, - меня это пугает, Анжел.
- А сидеть здесь и вкалывать тебя не пугает! – против воли повысила голос его жена, - я уже на пенсии, тебе в этом году тоже пора, жили, как жили, почему ты не хочешь более лучших перемен, зачем цепляться за это старье, квартиры пока не дорогие, но пройдет время и цены взлетят и даже нам с сыном будет не по карману, неужели ты хочешь остаться здесь, а не жить там, рядом с внуками и приятелями, которые уже уехали, честно, раньше ты мне казался более храбрым...
- Может так и есть, твоя правда, - вздохнул Митрич, - не тянет меня в поселок, хоть режь. Да, его нельзя считать городом, по сравнению там со Свердловском или того выше, Москвой. О чем это я, вот, наша земля и дом, пусть даже номинально лесхозу принадлежит, а в Железногорском это четыре облагороженные стены, как квартира у нашего Саши, я в ней больше суток находится не могу, а как представить жить там последние годы…
- Хорош ныть, привыкнешь, Митя, человек ко всему привыкает, - недовольно осадила его жена.
- Если только что-то при этом не теряет…»
На такой непонятной ноте и закончился этот разговор, а через пару недель Анжела собрала вещи и уехала в Железногорский, где и живет до сих пор, рядом со внуками и такими же степенными стареющими леди, как она. Он не поехал, да, приезжал в поселок, виделся со всеми, и со своим сыном, обставившим квартиру по последней моде, взамен обзаведясь солидным животом, как многие в его возрасте, и с Анжелой, с которой они больше молчат, чем говорят, потом Митрич покидал гостеприимный поселок едва проведя в нем день.
А река несла воды свои, как и века назад, река помнила мальчика Митю и девочку Анжелу, река помнила их сына Сашу, как и многих других стариков и старушек, мужчин и женщин, подростков и детей, река помнила густые засевы полей при царе, помнила тяжкие колхозные будни, как запомнит и наше время, сумрачный дурман пустеющих деревень, ветер развеет этот прах над водой и этот молчаливый старик, сидящий у берега тоже станет призраком, пусть он совершенно не думает об этом. Это ему неважно, пока он есть здесь, пока он дышит здесь.
- Порой, кажется, что я устал, - хмуро мыслил тот старик, - и эта усталость не имеет ничего общего с ослабшими мышцами и тяжелой спиной, она даже мало связана с разумом. Эта усталость, как тягучий мед, медленно наполняет тело, свершенные мысли, завершенные шаги и постоянство, те же возделанные ростки тянутся к солнцу, такие же доски и древесина, с которыми я тружусь будто забирают часть тебя. Такое же яркое солнце, которое сопровождает с самого начала пути жизни, и те же комары, чтоб их… Все-таки я устаю, может это еще из-за людей, кто знает, они не меняются, а поколения меняются, странно осознавать, что к тебе идет эта смена, будто листья, которые падают осенью и снова растут весной.
Только почему тогда моя деревня разрушается?
«Голос звучал, как невнятный скрип механизма, как звучание ненастроенного музыкального инструмента. Безликий, черствый и темный, но густой, как туман вечернего леса. Он звучал, ложась на разум и душу.
- Рождается живое существо, растет живое существо. И видит оно. Видит то, что пугает его, видит то, что радует его. Слышит мягкие звуки, еще слышит неприятные на ухо скрежущие звуки. Его не было теперь, оно живо, потом будет мертво.
Тяжело стоять среди черного пространства, которое давит своей пустотой, затем оно исчезает и на его месте насыщенная, зеленая панорама цветущего леса, миг и она сменяется видом ряда деревянных домов. Следующая картина гигант из стали и бетона, трубы изрыгают черный дым и по заводскому гудку рабочие идут на предприятия.
Много проносится еще картин, жаркие виды пустынь и сухих степей, влажные морские дожди и соленый вкус волн, ледяная пустыня и хладное белое солнце.
Затем ночь и ночное небо пронизано светом мириадов звезд, их свет складываеться даруя холод и тепло, он будто говорит своим голосом, да, тьма и пустота возле меня, но и она содержит мою глубину. Она порождает новую жизнь, она провожает старую, всегда рядом и тени кошмаров, пугающие тебя, не более чем тени, им не место в безбрежной вселенной. Идти и оступаться, решить жить или умереть, в твоей все воле, рожденный в мире многих солнц и имеющий ключи от множества иных миров, это легко забыть еще труднее вспомнить.
Звездное небо вдруг превратилось в человека, которого он хорошо знал. Это же Анжела, какой она была несколько десятилетий назад, ее мягкие черты воспламенили сердце и существо вспомнило кем оно было. Обработка древесины, возделывание земли, рост злаков и деревьев, первые бревна заложенные в основании дома, наконец, тот день, который прошел. Шепот реки и смех девочки, который он уже никогда не услышит...»
- А – ах, приснится же такое, - воскликнул Митрич, вскочив с кровати, было еще темно, но за окном белело, значит на улице скоро будет светать. Он взял черпак и зачерпнул воды из ведра, чтобы попить.
- Что же я такое видел. На кошмар не похоже, ощущаю ли страх. Нет его. Странно, о жене вспоминал, вот и догнало. Похоже на то. Еще рано лучше спать, да, Марья.
Черная, как смоль кошка, выпучив глаза наблюдала за ним с полки, на которой стояли кастрюли. Честно говоря, она не его кошка, прошлой осенью ее здесь оставили приезжие хозяева соседнего дома, которые уехали и до сих пор не вернулись, дом начал ветшать, а кошка стала навещать Митрича, даже спать в его доме. Он не хотел заводить новых котов, после того как умерла последняя престарелая двухцветная Марта, которой шел пятнадцатый год, но черное недоразумение нашло его, а Митрич, конечно, рад, все же живое существо рядом, правда, приходит и уходит, когда хочет, он даже в двери сделал занавешенное отверстие, чтобы она могла так и делать, заодно пусть мышей гоняет, такие кошки, обычно хорошие охотницы. Ее имени он, конечно не знал, назвал первое имя, что в голову пришло Марья, просто и запомнить легко.
Увидев, что человек вскочил, но ничего интересного не произошло, есть он тоже не начал, она потеряла к нему интерес, свернулась клубком на полке и закрыла глаза.
Утро пришло с громким автомобильным гудком, который разорвал утреннее безмолвие деревни. Митрич открыл глаза.
- Автолавка приехала? Нет, для нее не время. Ой, н-да, совсем забыл…
А то, что он забыл пришло с громким криком: «Митрич! Митрич, ты дома, еще спишь!»
Уже не спящий старик, краем глаза глянул в окно, ну конечно, это был Михей, бывший председатель лесхоза этой деревни, теперь активист, работник партии «Родина», которая в очередной раз стремится к губернской кормушке. Круглолицый, невысокий с редкими седыми волосами и в черно-белом блестящем костюме, как большой кочан капусты, который красиво опутан блестящими свежими листочками, только капуста зеленая, а этот человек черно-белый. Митрич глядя на свежий памятник коммунизма тут же вспомнил такого же крикливого полноватого молодого человека, который вещал что ради партии надо положить жизнь, ради лишнего куска дерева или килограмма злаков, что всех коз и коров надо отдать партии, как и их производные, вроде шерсти, мяса и молока. И все отдано партии, как хотел того старый коммунист, то есть нет уже ничего, ни полей, ни коз, ни коров. Можно представить, как «любит» его Митрич, хотя Михей вроде свой, вырос в этой деревне, потому приходится общаться.
Он быстро оделся, умылся и вышел из дома, махнув рукой партийному активисту.
- Привет, что-то случилось, если ты так рано пришел.
- Рано, какой там, уже восемь утра, слишком ты разоспался, особенно в такой день, важный день для нашей деревни.
- Хм, какой и чем он так важен, - Митричу даже интересно стало, он по своей старой привычке оперся руками о калитку и внимательно посмотрел на своего бывшего начальника.
- Как тебе известно сегодня день партийного голосования в Госдуму нашей страны и если моя партия «Родина» получит значительный процент голосов, хотя бы четыре, а лучше больше, то сможет начать осуществлять программу поддержки малых хозяйств, а это возможность возродить деревню, не могу сказать какая сумма будет выделена и освоена, но если она дойдет, то возникнут программы трудоустройства в сельском хозяйстве, а это прямой шаг к агрохолдингам, что по организации значительно превосходят лесхозы, колхозы и тем более совхозы, ради победы нужны лишь голоса и каждый голос важен, Митрич, надеюсь ты еще не голосовал? – речь Михея была правильна и взвешена, исчезла партийная крикливость, когда пытался заставить сделать больше, конечно, ничего не дав взамен, он же ради партии и будущего, что ему эти люди.
- Не-а, не голосовал, я и позабыл уже об этом. В поселке был где-то месяц назад, продукты закупал, тогда об этом голосовании каждый рекламный плакат шумел, а я уехал с города и позабыл, - пожал плечами Митрич, он сказал, честно, забыв с кем разговаривает, впрочем, похоже это было часто.
- Эх, Митрич, потому и жизнь наша такая, что люди не имеют твердую гражданскую позицию, почему здешний лесхоз развалился, это и причина, люди привыкли работать, но забыли зачем они работают, то есть гражданская позиция стала размытой нечеткой, в социализме это квартет под дирижированием родной партии, сейчас, же, это поддержка важных политических программ, - важно и наставительно говорил Михей, будто перед ним не один Митрич, а с десяток, а то и сотня этаких боевых активистов ждущих социализма, которых всегда можно увидеть у агитирующих палаток любой политической партии.
- Я все понял, - Митрич попытался остановить поток словоизвержения своего, как бы друга, - что тебе нужно с утра по раньше?
- Конечно голос, твой голос и остальных деревенских, - тут же поправился, прекратив задвигать речь Михей, - я уже говорил, как он важен…
- Также как отдать лишний килограмм родной партии, я понял, - заключил Митрич, - где избирательный пункт развернули?
- А, там, где остановка, машина тут будет стоять до десяти, сходи, проголосуй, а мне еще надо позвать остальных, там Володьку, Павлика…
- Павлика тут нет, он в Железногорском, Володька, вроде вчера работал, я слышал инструмент, ладно, сейчас схожу, проголосую, а то чувствую только тогда ты меня в покое оставишь…
Михей надулся, набрал в рот воздуха, хотел еще что-то сказать, но махнул рукой, что взять с крестьянина, со школьным образованием, он даже политические разговоры вести не умеет. И пошел дальше, агитировать голосовать других бедолаг этой пока живой деревни.
Марья вышла на крыльцо, потянулась своим длинным черным телом и посмотрела, на своего, как сказать, сожителя что ли.
- Ты тоже голосовать, - сказал Митрич, - не ходи, плохая примета, в человека превратишься, потом не сможешь отвертеться.
И старик покинул свой такой родной дом, отправившись на избирательный участок к приехавшей машине с бланками голосования.
- Каким бы стоило быть человеком, при возможности прийти в мир вновь, - эта мысль посетила Митрича вечером, когда солнце шло на закат, мошки и комары как-то присмирели благодаря порывам северного ветра, который незнамо как прорвался этим летом. Машина и Михей уже давно уехали, увезя за собой бланки и тысячу пустых слов, в городах снова будут шуметь о неких изменениях. В инфосетях, в кухнях, в бытовках рабочих помещений снова будут звучать те самые слова, а по факту все будет, как всегда. Все будет неизменно.
Старик сидел на скамейке возле своего дома, Марья подошла к нему и ловко, с кошачьей грацией, запрыгнула на колени, требовательно замурчала, когда Митрич стал гладить и чесать ее за ухом.
- Был бы жив Плотик, ох, Марья, гонял бы он тебя, - вслух сказал Митрич кошке, вспомнив крупную черную дворнягу, помесь дога с кем-то широкомордым, который охранял этот дом и давно умер. Как Анжела уехала, всего год потом прожил, веселым был, громким, всегда приветствовал проходящих заливистым лаем. Добрый пес, ушедший в прошлое, а новую собаку старик не стал заводить, может ленится, а может время диктует свой ритм и волю.
- Михей очень жаловался, Марья, жизнь его не сложилась, неравная борьба за место в партии, денег не хватает, - говорил Митрич кошке, он немного поболтал со своим бывшим начальником, когда проголосовал и также присел на скамью у главной площади, где еще есть почта, и когда-то был магазин, тут то Михей его второй раз и прихватил, такой поток жалоб получил Митрич, что теперь и не знает, радоваться жизни своей или наоборот огорчаться, жалеет ли он что не прожил такую жизнь, как свой начальник или нет.
- Это чувство, будто я его больше не увижу, хотя он вроде не выглядит больным, просто кажется, - решил про себя Митрич, а Марья выпустила когти и прихватила его палец, мол, неправильно гладишь, гладь по-другому.
- Может, мне стоило быть более храбрым и смелым, как говорила, Анжела, - произнес Митрич, представив себя с орденами в форме, этакий герой, и стало смешно, герой ты лишь в глазах окружающих невежд, а сам боялся и прятался не меньше, хоть пусть и в душе, - или таким же начальником, как Михей.
Можно много, очень много тогда для себя получить, но быть бессердечным, это старик и представить не мог.
Неумолимо время и прекрасен миг, как его не представляй.
К дому старика подкатила машина, просигналила и из нее стали выходить Анжела, Александр, его жена, дети.
- Батя, не ждал нас, мы в гости к тебе.
- Нет, не ждал, но рад вас видеть.
Услышав шум, Марья недовольно вскочила и спрыгнула на землю, самодовольно задрав хвост стала обходить дом, а Митрич пошел к подъехавшей машине. Солнце клонилось к закату, а небо было алым, дети шумными, а лес тихим. Время воспоминаний ушло вместе с солнцем.
Ноябрь 2020