Зимнее. Радостное.

Первое января. Новый год еще совсем малыш, он несет обещание быть добрым и радостным, и, несмотря на все плохое, болезненное, страшное, что происходило с нашей страной в прошлом году, мы верим Новому году и надеемся на него. Потому что без надежды жить на свете совсем тоскливо. Пусть все будет хорошо у нас и наших близких, родных, любимых, пусть мы все будем здоровы, счастливы, пусть все задуманное сбудется.

Сидели мы вчера за столом и вспоминали добрым словом тех близких и друзей, кто уже не с нами, давно или не очень, и было нам радостно от того, что эти близкие были в нашей жизни.

Мне, наверное, три или четыре года, живем мы еще в деревне. За окном серый утренний зимний свет, крупными хлопьями падает снег. Родители на работе, со мной прабабушка. Я жмусь к теплой печке, рядом сидит наш черный кот Цыган и думает тихонько о своем, кошачьем, спокойно и расслабленно. Бабушка плетет кружева, мерно постукивают коклюшки, она тоже думает о чем-то своем. У меня в руке кусок пирога, на столе чашка с клюквенным киселём. Тепло и уютно. Но почему-то очень скучно. Папа должен сегодня привезти ёлки, одну к маме на работу, вторую домой. "Совхоз выписал," - сказала мне бабушка, а бабушке я всегда верю. Кто такой совхоз, я пока не понимаю, но раз он выписал ёлку, значит он большой молодец. Ожидание мне надоело, и я начинаю донимать бабушку разговорами.

- Баба, а расскажи что-нибудь!

Прабабушка редко рассказывает сказки, в основном делится чем-то из жизни. Много сказок знает папина мама, бабушка Рая, а мамина мама, бабушка Маруся, вообще неиссякаемый источник историй, сказок, песен. Сказки она придумывает на ходу.

Прабабушка задумывается, видно, что ей не хочется болтать со мной, ей нужно закончить кружево. Но ребенку же скучно, и наконец она начинает:

- Была у меня сестра Параскева... Не родная, родная-ти Шура сестра у меня, ее после войны убили, из-за трех рублей, родимую... А Параскева мне была двоюродна.

У меня есть двоюродные братья и сестры, я иногда вижусь с ними, поэтому знаю, кто это. Но мне любопытно, что это за имя такое, незнакомое, неправильное какое-то.

- Как? Пороскева? Как поросеночек?

Поросят я люблю, особенно маленьких, они розовые, плотные, шустрые, красивые.

- Нет, Прасковья, Паша. А она меня старше, мы до революции родились, вот и звали ее по-старинному, Параскева.

Бабушка не обижается на меня и продолжает, тихонько перебирая коклюшки:

- Подружилась она с парнем из Чернева, решили повенчаться. Тогда поп венчал, не было еще ЗАГСов. А родители у парня были против, мол не нужна нам в семью бесприданница, возьми лучше Аксютку из Селезенева, за ней тёлку отдают, самовар и сундук добра. Сундук, конечно, и у Параскевы был, шила она хорошо, отцу моему помогала, он был хороший портной. И вот, пришла к нам Параскева, шьет да плачет, на шитьё слёзы катятся. Посмотрел на это мой тятенька и говорит:

- Что с тобой, Паранюшка, аль болит что?

Она тут все и выдала ему, что ей приданого много не дадут, только ее сундук с добром, слишком много их в семье, да все девки, и так прокормить нечем.

Промолчал отец, а вечером поехал в Чернево, вернулся довольный, долго они с матушкой что-то обсуждали. Глядь, через несколько дней к Параскеве сваты приехали из Чернева. А замуж ее выдавали как надо, в шитом платке, и приданое было хорошее, самовар мой отец из города привёз, и поросёнка хорошего дал, и сахару, и чаю, ткани на постель и одежду, иконой новой благословил. Мне лет десять тогда было, побольше, чем тебе... Стояла я тогда в церкви и думала, и меня будут так замуж провожать, и у меня жених будет молодой да кудреватой, только за мной отец и тёлку даст, и лошадь, и золота...

Бабушка смахнула слезу. Не было этого всего в её жизни, ни сватов, ни приданого, уходом она замуж пошла, и вовсе не за юного и кудрявого, но я об этом пока ещё ничего не знаю...

- Не тут-то было. Года не прошло, забрали и брата моего старшего на Гражданскую войну, и мужа Параскевы. Наш Олёксан вернулся, без царапинки, а Параскевиного убили мужика... Зачахла без него девка, зачахла... Без любви, вишь, нельзя жить. Ей бы домой уйти, от свекрови, а она не ушла...

И тут открылась дверь, и в клубах морозного стылого пара в комнату ввалилась ёлка. Большая, красивая, она тут же наполнила дом тем самым, незабываемым, тонким еловым благоуханием, и откуда-то сзади поинтересовались папиным голосом:

- Нравится? Для тебя выбирал!

Как мне могла не нравиться ёлка? Папа достал табурет, вставил ствол ёлки в специальную деревянную крестовину, прикрутил быстро её проволокой к табурету, чтобы ёлку не повалил кот, и сказал:

- Мама придет, тогда наряжайте, а я дальше ёлки повезу, другим детям...

И исчез за дверями.

Это была первая ёлка, которую я помню. Как было сказочно и волшебно наряжать её стеклянными игрушками, дождиком, мишурой! Вместо снега на табурет мы положили вату.

Никогда не забудутся детские впечатления. Жаль, что не придумали еще думосбор, чтобы ими поделиться с близкими...