«У каждого в жизни должна быть цель. Пусть ваша будет доброту творить!» (из обращения сериального Робин Гуда к своим сотоварищам).
Сегодня я расскажу вам историю, в реальность которой трудно поверить. Сложилась она в давние советские времена. Татьяну — главную героиню — я лично знавала. Очень надеюсь, что она и сейчас здравствует. Читайте, пожалуйста, если есть время.
Тане было двенадцать лет, когда её отец, человек выпивающий и не особенно значимый для жены, погиб из-за несчастного случая на работе. Галина Вячеславовна, мама Тани, похоронив мужа с сухими глазами, вскоре вышла замуж, и жизнь девочки стала очень неровной. Она раздражала отчима, как будто мешала матери.
От Тани требовали находиться в своей комнате при закрытой двери, не вмешиваться в разговоры, смотреть телевизор исключительно с разрешения и не приглашать подруг в дом. Не выдержав, она высказала Галине Вячеславовне: «Ты меня, мама, совершенно не любишь! С вами жить невозможно!»
«Так не живи. Иди к бабе Мане, если примет», — ответила мать, находившаяся в начале беременности. Баба Маня, вошедшая в нашу историю без отчества, являлась матерью покойного отца Тани. Вся родня Галины Вячеславовны проживала в далёком городе, и другого выбора, куда «послать» дочь, женщина не имела.
Баба Маня, познавшая бурную молодость и даже повидавшая небо в клеточку, сына родила от встречного-поперечного достаточно поздно и на момент посыла к ней внучки разменяла седьмой десяток. Невестку она не признавала и с внучкой была мало знакома. Ей и без неё нормально жилось.
Но, глянув на Таню — тощенькую, с опущенными плечиками, баба Маня сказала, перекинув беломорину с одного угла рта на другой: «Я всегда знала, что Галька — стерва и не пара твоему отцу, но надеялась, что хоть как мать она ничего. Ошибалась. А ты всерьёз ушла или так — попугать?»
Таня вздёрнула подбородок: «У меня там прав меньше, чем у твоей кошки! Так как ты думаешь — всерьёз или нет?»
Баба Маня одобрительно кивнула: «Молодец. С характером. Значит, спаленку тебе отдаю. За вещами вместе пойдём и пенсию отожмём — тебе за потерю папки положенную. И вот ещё что. У меня не кошка, а кот. Айварик зовут. И прав у него больше, чем у нас с тобой вместе взятых. Не то что вслух, про себя его не ругай, а не то целых чулок тебе не видать!».
Баба Маня, честь по чести, прописала у себя внучку, и они зажили, потихонечку привыкая друг к другу. Баба Маня, кроме пенсии, получала зарплату, работая сортировщицей яиц на продуктовой базе. Приворовывала маленько, поэтому на завтрак или ужин всегда ели яичницу под названьем «халява». Совесть пожилую женщину не мучила, потому как «процент боя» никто не отменял, а она не наглела.
На имя внучки был открыт счёт — на него поступала пенсия по утрате кормильца. Например, мать Тани направляла эти деньги в общий бюджет. Понимая, что свалившаяся на неё ответственность не должна расти как трава, баба Маня, далёкая от педагогики, поступила оригинальным образом. Приобретя блокнот, она несколько вечеров корпела над ним, велев Тане «не мешать процессу».
Закончив, торжественно вручила внучке свой «педагогический труд» со словами: «Вот, Татьяна, читай перед сном и следуй моим наставлениям. Что непонятно — спрашивай». Открыв блокнот, Таня увидела пронумерованные наставления от бабушки, написанные чётким почерком. И вот что, примерно, там было:
«Учись так, чтобы не считали дурой и меня в школу не дёргали. Галька-то ведь не пойдёт, а я куревом пахну — тебе же стыдно будет». «До шестнадцати лет не барашнись и береги косу. До восемнадцати — девичью честь». «Любовь — ерунда. Главное — надёжность и верность». «На чужое не зарься, своё не отдавай». «Ударили по щеке — бей под дых»...
Словом, то же самое, что обычно говорят своим дочкам матери, но в иной форме. Танины подружки признали «письменные нотации бабы Мани» прикольными и куда более действенными, чем ворчанье родителей. А она, заучив бабушкины «перлы», следовала им все школьные годы. Между прочим, очень насыщенные и не лишёнными риска.
Не особенно напрягаясь в учёбе, Таня посещала баскетбольную секцию, брала "уроки" у соседа боксёра. Баба Маня не пожалела деньжат, когда с рук подвернулись боксёрские перчатки и груша. В четырнадцать лет Таня сбила вокруг себя группу единомышленниц и стала в ней лидером. Цель - защита несправедливо обиженных в их родной школе.
Что уж там — и среди советских «деток» находились любители травить и высмеивать всяких «жириков», очкариков, «слабаков», «инакомыслящих» и прочих каких-нибудь «не таких». В лучшем случае им придумывались обидные прозвища, ржали вслед. В худшем — унижали физически. Команда Татьяны это безжалостно пресекала.
Случалось, прибегали разгневанные мамашки, и тогда Таня спокойно объясняла директору школы: «Пока я здесь учусь, никого безнаказанно в унитаз не окунут». Как правило, свидетели и доказательства оказывались на её стороне. Случалось, за помощью к «робингудшам» обращались «угнетённые со стороны». Например, я с Таней так и познакомилась.
Лет в четырнадцать привязался ко мне «ухажёр» — наглый парниша старше на год. Наверняка из ужасной семьи. Намерения его были такие же противные и слюнявые, как он сам. Этот гадёныш караулил меня возле школы, чтобы наговорить сальностей, анекдотов с участием таких выражений, значение которых я не знала и знать не желала.
Тёрся рядом, хватал за руку, уговаривая уединиться. Его приставания становились всё агрессивнее. Я стала бояться одна заходить в свой подъезд. Жаловаться маме казалось бесполезным - гада могла остановить только сила, а не слова. Подруга Оля, учившаяся с Таней в одной школе, нас свела.
Защитница оказалась десятиклассницей — высокой, спортивно стройной, с дерзким взглядом серых глаз. Не красавица, но стоящая внимания девушка. Проникшись моей проблемой, Таня вместе со своей командой так наказала «парнишу», что он для меня навсегда «потерялся». Потом я, человек не спортивный, ходила на состязания по баскетболу между школами — из-за участия Тани.
Она стала моим кумиром. Однажды, купив пирожные, я практически напросилась к ней в гости. Тогда и увидела бабу Маню. С её обликом не вязалось домашнее обращение «бабуля». Высокая, с прямой спиной, не знающей поклонов, с пронзительным взглядом серых глаз, она была очень похожа с Таней. Злой баба Маня не выглядела, но чем-то настораживала.
Быть может, наколкой на левой руке, повыше кисти? Это было размытое годами слово «помню». Поскольку чаёвничали мы с Таней наедине, я решилась спросить про эту «синюю памятку». Таня безмятежно пояснила: «Так баба Маня моя срок отбывала. Давно. Неудавшаяся попытка уничтожить соперницу. Глупо, да?» Я согласилась, что ужасно и глупо так портить себе жизнь.
А Татьяна головой покачала:
«Не то. Глупо устранять соперницу — другая найдётся. Надо было разобраться с настоящей причиной сердечных мук — с изменившим мужчиной. Хотя бы со спокойной душой срок отбывала. А так — молодая, красивая Маня в колонии оказалась на несколько лет, а голубки поженились и упорхнули неизвестно куда. И плевать им было, кого и почему Маня помнит. А значение у этой татуировки двойное: «Помню любовь, помню обиду». Ну ты пока маленькая понимать такое».
Ещё Таня дала мне полистать блокнот с «педагогическими наставлениями» от бабы Мани. Я подтвердила, что это куда лучше, чем лично выслушивать нудение мамы. «А у меня, слава небесам, только баба Маня моя. Мы с матерью друг другу не нужны, потому и расстались. А папа умер», — откликнулась Таня, сморгнув слезинку, при слове «папа».
А может, мне показалось. Дружить мы не могли. Даже не потому, что она старше. Я была «другая» — не защитница такого масштаба, как Таня, и пригодиться ей не могла. Но знакомство осталось, как и те, от кого было можно узнать про жизнь Тани. А она, закончив школу, получила профессию парикмахера и начала работать в мужском зале парикмахерской Дома быта.
И вот сел в её кресло молодец лет двадцати пяти. У Татьяны ёкнуло сердце, дрогнула рука, и стрижку она подпортила. А парень ничего — улыбается. Имя своё назвал — Вадим. В кино пригласил. Начался пылкий роман. Таня о нём бабе Мане рассказывала, но только с радужной стороны.
Например, про то, какой Вадик красивый, галантный — руку ей подаёт при выходе из автобуса. За все развлечения платит и, бывает, приходит на свиданье с цветами. А о том, что не догадывается встречать её после второй смены тёмными осенними вечерами, помалкивала. И про то, что торопит её не в ЗАГС, а в запретные близкие отношения, — тоже.
Но, в конце концов, баба Маня беречь девичью честь ей рекомендовала до 18 лет, а Тане почти 20 исполнилось. Да и любила очень Вадима. Случилось. В чьей-то неприбранной квартире. Про женитьбу кавалер сказал: «Какие наши годы, Танечка! Успеется». Она не подгоняла — любила, верила, ждала. А жизнь подкидывала события.
Как-то в ранних зимних сумерках шла Таня через пустой сквер — дураков морозиться на скамейках не было. И вдруг увидела, как двое жёстко прессуют третьего — уже повалили на снег и молотят ногами. Видеть драки парней ей приходилось, и обязанной себя вмешиваться она никогда не считала. Но тут поняла: «Убьют!» И не смогла пройти мимо.
Благодаря «домашнему боксу» парня Таня отбила. Самой тоже досталось, но не критично - нападавшим было лет по шестнадцать и специальной подготовки, как "робингудша" они не имели. Спасённого бедолагу довела до больницы — имелась такая поблизости. Было не до разговоров, но всё же парень вызнал, как её имя и место работы.
Себя назвал: « Я — Давид. Студент выпускного курса мединститута». «Да хоть космонавт», — буркнула Таня, оставив студента в приёмном покое. Жизнь заспешила дальше. Давид вспоминался, но не настолько, чтобы бежать узнавать, как он там. Миновал год. В мужья Вадик по-прежнему не набивался.
И вдруг образовался повод серьёзно об этом поговорить — беременность Таня почувствовала. Ну и вот пригласила Вадима к себе — наконец с бабушкой познакомить и о беременности сообщить. Он, конечно, немного растеряется, но закончится всё хорошо и закономерно — свадьбой с любимым. Правда, заранее на это даже намекать не стала.
Предполагая свидание наедине, Вадим вошёл раскованно, но, уловив, что они не одни, нахмурился: «Твоя бабка что ли дома? Тогда зачем позвала?» Тут в коридор выдвинулась баба Маня — высокая, прямая, с коротко подстриженной сединой, монолит, а не бабка. От её цепкого взгляда у Вадима похолодело внутри.
Едва кивнув, она подтолкнула гостя в кухню. Накрытый стол выглядел вполне мирно — чай, пирог с яблоками. Но тема Вадиму сразу не понравилась. «Заждалась я тебя, милок. Давай , рассказывай, до коли Таньку мою будешь по чужим хатам таскать? Дитё сотворили — жениться пора!» — произнесла баба Маня прокуренным голосом.
Таня от бабушкиной прозорливости онемела, а Вадик запетушился: мол, Татьяна сама на него вешалась, не давая прохода. А так-то у него девушка есть, и вот с ней у него всё серьёзно.
«Она не соглашалась замуж, пока институт не закончит. Теперь препятствий нет. И к вам я пришёл исключительно по навязчивому приглашению вашей плохо воспитанной внучки», — брызгал слюной мерзавец, которого Таня считала любимым.
Две женских руки одновременно потянулись к колюще-режущему предмету, лежащему возле доски с пирогом. Танина, оказавшись шустрее, нанесла Вадиму удар. В сердце метила, но он дёрнулся, и лезвие, пробив рукав пиджака, вонзилось в плечо. Гад завизжал и сполз с табурета. Таня рвалась «добить», но бабка её удержала, пробормотав: «Значит, не судьба. И слава богу. Охолонись, Таня!»
Вадиму даже «штопка» не потребовалась. Но, горя желанием «засадить внучку бывшей зэчки до конца дней», он, «истекая кровью», обратился в больницу, в милицию. И даже слёзно-обвинительную заметку накарябал в городскую газету. В советское время всякими там ЧП, даже бытовыми, вот запросто, как сейчас, народ не беспокоили. Опять же, от строгой цензуры зависели.
Но день за днём выдавать исключительно приглаженные статьи и призывать к строительству коммунизма — тошновато. И один ретивый журналист — Олег К. — зубами вцепился в «любопытную темку» и даже задумал материал на половину страницы. Про нравственность. Про девичью честь — вернее, про её отсутствие у напавшей. Про гнилую яблоню — бабу Маню и такое же яблоко — её внучку.
Но следовало проверить факты, добрать материал, изучить среду, в которой росла и училась посягавшая на жизнь замечательного, честного и морально устойчивого парня. А надо сказать, что в то время в нашем провинциальном городе выпускалась только одна городская газета. Остальные, освещавшие жизнь больших заводов, назывались многотиражками.
В одной из них я уже делала первые шаги — диктором радио, прежде всего. Все городские СМИ, любого назначения, взаимодействовали, сотрудничали и были в курсе дел друг друга. Поэтому и до редакции нашей многотиражки вскоре дошла остренькая информация — исключительно для обсуждения. Сопоставив имена и известное мне о Тане, я вздрогнула: «Неужели именно с ней приключилось такое?!!»
Я отправилась поговорить с бабой Маней. Дальше, абсолютно ей доверяя, пригласила в поддержку Таниных интересов ещё несколько человек - из её команды, из тех, кому она помогала избавиться от абьюзеров. Все вместе, по боевому настроенные, мы составили коллективное обращение, как в милицию так и в городскую газету. Неожиданно в нашу движуху вклинился ещё кое-кто. Давид из сквера!
Оказалось, что он всё время помнил о Тане. Но сначала долго лечился, потом нагонял учёбу, сдавал госы или что там у них в мединституте положено. Потом у него тяжело мать заболела... Но став посвободнее и уже в ординатуре, Давид отправился свою спасительницу искать. Он знал имя — Татьяна, и что она — мужской мастер в парикмахерской Дома быта.
По месту работы, разумеется, были в курсе случившегося и подсказали адрес по которому Давид нашёл бабу Маню. Татьяна находилась в больнице из-за угрозы выкидыша. Ребёнка она желала сохранить не смотря ни на что. Пока в отношении неё, ограничились подпиской о невыезде. Давид навестил Татьяну, пригласил хорошего адвоката.
А ещё, узнав про группу поддержки, вышел на нас. Все вместе мы пришли в кабинет журналиста Олега К. Он был не дурак и неоднозначную ситуацию переосмыслил в пользу Тани, быстренько настучав на машинке черновик статьи. Сие творение лично я не читала, и вообще оно не увидело свет, но с ним был ознакомлен «пострадавший» — Вадим.
Вероятно, предложенный журналистом вариант подмачивал его репутацию, а не чернил Таню. Вадик потребовал отменить освещение бытового ЧП. Дальше попытался отозвать заявление из милиции, но колёсико затормозить не могли. По итогу, кому положено, признали, что беременная и оставленная парнем девушка действовала в состоянии аффекта.
Татьяне присудили выплатить штраф и какую-то сумму пострадавшему. Её взял на себя Давид. Потом, в квартире кота Аяврика, бабы Мани и Тани мы праздновали торжество справедливости. Негромко. Помня, что скоро Татьяне предстоит стать матерью - одиночкой и счастлива она относительно.
Баба Маня, не рассыпаясь в благодарностях каждому, всем нам разом сдержанно поклонилась. Ещё сказала Давиду: «У нас в тюремной больничке замечательная врачиха была — еврейка». Он поднялся. Вдруг показалось, что сейчас Давид попросит Таниной руки и сотворится полноценная сказка.
Но он только поцеловал бабе Мане руку, оценив глубину комплимента. Не вышло красивой сказки за «чужой счёт». Не в тот раз.
Давид и Татьяна поженились, когда её дочке исполнилось три года. У Тани было время убедиться в его верности и надёжности. Его мать приняла выбор сына. Жили молодые в квартире бабы Мани. В неё принесли сына. В середине 90-х семейство покинуло нашу страну вместе с родными Давида.
Айварик не смог им составить компанию - его утянула радуга. А баба Маня, постаревшая, но всё ещё с прямой спиной, решилась на путь. Её место было рядом с внучкой и правнуками.
Вот и вся история. Она о том, что добро, как бумеранг, всегда возвращается.
Благодарю за прочтение. Пишите. Голосуйте. Подписывайтесь. А главное - будьте здоровы. Лина