- Так, ну давай! Как тебя зовут?
- Саша.
- Ну давай, Сашенька. Я буду нажимать клавишу, ты ноты знаешь? Не знаешь? Ничего страшного. Я буду нажимать, а ты пой “Ляаа”. Пой так же, как услышал. Смотри: ляаа. Понял? Отлично! Начинаем.
- Ляаа.
- Ляаа.
- Молодец!
- Ляаа.
- Ляаа.
- Хорошо! А теперь давай вместе петь про Елочку. Знаешь эту песенку? Маленькой елочке… В садике учили? Давай тогда петь…
- Ну что ж, Анна. Надо заниматься, слух есть. Рука хорошая, будем учиться. Шесть лет – неплохой возраст. Лучше бы конечно раньше, но в принципе еще не поздно.
- Будем с тобой, Саша, песенку учить, а Вы посидите с нами, вот здесь на диване будет удобно, пока мы занимаемся.
- Запомни, Саша, нот только семь, все остальное…
Дальше Анна не расслышала. Но у Майи Борисовны был такой вид, словно она знала правду про семь нот, и чуть иронично делилась ею с учениками.
Тем временем, Майя Борисовна коснулась клавиш и запела:
“В погреб лезет Жучка.
С нею кот.
Если в небе тучка,
Дождь пойдет.”
- А теперь выше давай попробуем…
И так они пели то выше, то ниже про эту Жучку, которая зачем-то полезла в погреб. Саша подпевал. Потом научился играть. Мелодия простая была совсем.
Урок шел незаметно.
Анне казалось, что она попала в другой мир. В нём было что-то принципиально иное. Не только проблемы и тревоги без начала и конца. В воздухе витало что-то непроизносимое. Как будто есть еще надежда. Как будто все это не бессмыслица. Словами сложно было выразить. Радость, наверное, это была радость.
Что-то подобное Анна чувствовала, когда впервые ходила со старшим сыном на детский спектакль. Она растила его, растила, казалось, что этому не будет конца – так бывает у всякой женщины с первенцем. И тут вдруг они с сыном в театре. На спектакле. Слезы утирала под веселые детские песенки, как сейчас помнит.
И вот теперь: невероятная Майя Борисовна весело смотрит на способного ученика и играет. Старые фотографии на стенах. Стопки нот и книг. Музыка, удивительная и прекрасная. И чистая беспримесная радость в маленькой комнате самой обычной многоэтажки.
***
Саша стал учиться. Бытовых проблем от этого только прибавилось, а времени в сутках, казалось, стало еще меньше. Анна разрывалась на несколько частей. Уставала, отчаивалась. Трое разновозрастных детей, муж на работе, ограниченный бюджет и отсутствие няни. Она не успевала ничего, дел все прибавлялось, а себе она казалась совершенно никчемной.
Но когда Саша садился за инструмент и начинал играть, все происходящее как будто бы обретало смысл. Какой? Ответа на этот вопрос не было. Но в мире стало больше на одну квартиру, в которой звучали Моцарт и Бах.
Сама Анна играть не умела. Не было способностей, да и времени освоить тоже не было. Но ей очень нравилось, когда она помогала Саше готовить урок, говорить ему:
- Гамму до-мажор, пожалуйста.
- Соль-мажор еще нужно повторить.
- Последние два такта, пожалуйста.
В эти моменты она чувствовала себя причастной чему-то великому. Хоть и понимала всю комичность ситуации: бывший врач, а ныне просто мать троих детей вообразила себя профессором Московской консерватории и велит ученику сыграть до-мажор. Но отказать себе в удовольствии от этого маленького спектакля она не могла.
- Саша, со счетом, каждой рукой отдельно, пожалуйста.
Азы нотной грамоты, надо сказать, Анна освоила, чтобы помогать Саше в самом начале. Дальше пошло трудное, и сын ушёл далеко вперёд. Но, к счастью, гаммы все равно нужно было играть каждый день для беглости пальцев, так что ее коронное “До-мажор, пожалуйста!” осталось при ней.
А еще она освоила пару простеньких мелодий, и теперь садилась с маленькой дочкой к инструменту и играла ей: “В погреб лезет Жучка. С нею кот… “ – пела Анна, и в комнате в эти минуты были волшебство и надежда. “Если в небе тучка, дождь пойдёт…”
Надежда, что дети будут мудрее и счастливее нас.
© Летучая рыба