Военная прокуратура корпуса находилась в домике, расположенном на территории штаба корпуса.
Перед этим домиком был обширный луг, как мне помнится еще с зеленеющей травой. На лугу пасся ослик, который при нашем приближении издал протяжные звуки «ИА-ИА». Мы восприняли это как приветствие, хотя, очевидно, ослик был обеспокоен появлением незнакомых людей.
И, тем не менее, мы достигли цели. Вошли в помещение прокуратуры.
Помещение было, более чем, скромным. Состояло из двух комнат, обставленных «с деловой роскошью», в одной из которых находились военнослужащие, один со знаками различия полковника, второй – майора, и еще несколько офицеров со знаками различия поскромнее, пока мне неизвестным.
Я так понял, что полковник (колонель) – прокурор («циранволь себ» – господин полковник), майор («саитман себ»)– его заместитель а остальные – военные следователи и помощники.
Я поприветствовал присутствующих на русском языке и представился «Здравствуйте, товарищи! Советник военного прокурора Второго армейского корпуса подполковник юстиции Паникар.» Переводчик это перевел и я впервые услышал, что я - «мушавер себ» (господин советник).
Все присутствующие с достоинством поклонились, а я каждому пожал руку, выслушав звание и должность. С должностями прокурора и зама я не ошибся. После этого было предложено присаживаться и началось более детальное знакомство. Прокурор отослал одного из офицеров, как я потом понял, на кухню готовить угощение в честь прибытия господина советника.
Я коротко сообщил сведения о себе: кто, откуда, какое звание, какая предшествовавшая должность. А присутствовавшие представились по званиям и именам. Прокурор – Мухаммад Исмаил, заместитель – Мухаммад Зариф. Один из следователей – Фалак хан. Остальных, к сожалению, уже не помню.
В это время повара, из числа «сарбосов» - солдат, доставили угощение. Из представленных блюд я запомнил только плов и блины, остальные яства были мне не известны, но угощение было изобильным. И конечно - чай («чой михурим»). Завязался интересный разговор. Я задавал вопросы об обстановке, о нагрузке по работе, о характере прокурорско-следственной работы. Прокурор мне подробно обо всем рассказывал, а переводчик переводил.
Из сообщения прокурора я понял, что нагрузка по прокурорско-следственной работе, как и у нас в Советском Союзе, немаленькая. Основные преступления – дезертирство. Дезертирует примерно каждый третий из числа призванных. Прокурор пояснил, что война продолжается долго. Народ устал воевать. На стороне противника воюют за большие для Афганистана деньги – до трехсот долларов в месяц, на которые можно хорошо содержать семью, а у нас все призванные. Призыв происходит путем войсковой операции. Прочесывается местность, прилегающая к кишлаку. Кишлак берется в кольцо и также прочесывается. Все мужчины призывного возраста – от 18 до 30 лет «призываются» на военную службу и доставляются под конвоем в расположение корпуса, где становятся «сарбосами». Причем призываются на три года и, по прошествии пяти лет после окончания срока предыдущей службы, подлежат повторному призыву.
Война!
Поэтому, несмотря на все меры – охрана, строгие наказания, суровые условия содержания в местах лишения свободы в «мобас», т.е. тюрьма, солдаты дезертируют при удобных случаях, а найти их и возвратить сложно, поскольку учет населения страны условный, а местность контролируется народной властью на ограниченном пространстве.
Случаются и другие преступления - государственные (измена, шпионаж, теракты), а также общеуголовные – кражи, драки, ДТП, нарушения уставных правил несения службы и прочие, со спецификой воюющего государства. Нагрузка большая. Следователи недостаточно опытные, бОльшая часть – после 10-месячных курсов в Советском союзе при военном университете, но есть и с высшим местным образованием – на основе религиозного права.
На мой вопрос как строятся отношения с военным судом, прокурор выразительно покачал головой.
В ДРА существуют две политические партии: «ХАЛЬК» и «ПАРЧАМ» («Народ» и «Знамя»). Хальк состоит в основном из выходцев из простого народа, а Парчам из среднего и буржуазного сословия. Такое естественное разделение по классовому принципу. Так вот, если прокурорско-следственный состав состоит в основном из Хальк, то состав военных судей – из Парчам.
Собственно и у нас имелось примерно такое же разделение. Если в военных следственных органах «на земле», где нужно «пахать» по 12-ть и больше часов в день, работают одни. То в военных трибуналах, куда приходят готовые дела, которым только нужно дать оценку в комфортных условиях, работают другие. Конечно, подбор происходит не по классовому принципу, но и не на равных условиях.
Я, конечно, об этом сравнении не стал распространяться, а сам подумал, что для работы это может быть и не плохо. Задача следствия раскрыть преступление и направить дело в суд, а задача суда дать всему справедливую оценку. И такое разделение на Хальк и Парчам может способствовать делу, если не доходит до антагонизма и саботажа. Но сделал вывод, что работать придется в не самой простой обстановке.
На мой вопрос об участии офицеров прокуратуры в боевых действиях, то Прокурор пояснил, что следователи и помощники прокурора выезжают на боевые действия и участвуют в операциях по очереди и я понял, что и мне придется участвовать в каждых боевых действиях, поскольку их несколько, а советник я один.
Меня это не сильно встревожило, поскольку мысленно я был уже готов к такому и буду жить, как и все офицеры-советники.
Но постепенно серьезный разговор перешел к шуткам. Прокурор, узнав, что я не курю, высказал мне сочувствие, и на мой вопрос о причине сообщил, что он – курящий, будет до смерти молодым, его никогда не укусит собака и его никогда не обворуют. На моё недоумение мой подсоветный пояснил, что умрет молодым потому, что проживет не долго и собака его не укусит, потому, что он до старости будет ходить с палкой, а воры не проникнут в дом потому, что он всю ночь будет кашлять.
Я согласился с таким преимуществом, но все же сообщил, что буду продолжать относительно «нездоровый» образ жизни.
Все посмеялись и я сообщил о своем видении предстоящей советнической службы: изучу статистику преступлений и показателей работы прокуратуры, изучу все следственные дела, находящиеся в производстве, и дам необходимые советы. А так же буду участвовать в следственных действиях и прокурорских проверках воинских частей, выслушивать следователей, обратившихся за советами в повседневной практике, а также буду проводить занятия по следственной и прокурорской работе.
Прокурора такая программа вполне устраивала, поскольку значительно облегчала его работу по руководству прокуратурой, о чем он мне и сообщил, и предложил обращаться к нему по всем вопросам в том числе и бытовым.
Эта наша беседа была прервана несколькими взрывами, в том числе и на лугу возле военной прокуратуры. Ослик закричал. Мы выглянули и у видели, что взрыв был на удалении от ослика и от нас, никто не пострадал, и обстрел прекратился. Никого из офицеров прокуратуры это не особенно встревожило, особенно успокоило то, что ослик уцелел. Прокурор сообщил, что был обстрел из безоткатного орудия, которые происходят не редко в промежутках между выездами на боевые действия, когда личный состав сосредоточен в расположении корпуса.
Никого из присутствовавших это не особо обеспокоило, если не считать беспокойство о судьбе ослика.
Меня – тоже поскольку я после прошлой бани чувствовал себя уже «обстрелянным». На мой вопрос почему никто не уходит в укрытия, прокурор ответил в том смысле, что все в воле Аллаха.
Кстати, об ослике и лужайке, где он кушал травку, прокурор сообщил, что эта земля и ослик находятся в частном владении одного жителя Кандагара и закон защищает его права.
Я сообщил прокурору о намерении переодеться в «местное» военное обмундирование. Прокурор отдал соответствующе распоряжение своему заместителю, который, узнал мои размеры, отправился исполнять, а мы с прокурором зашли в соседний домик, где размещался военный суд для знакомства с составом суда.
***
Военный суд размещался примерно в таких же условиях, как и военная прокуратура.
Видимо судьи были предупреждены и к нашему прибытию собрались всем составом.
Это были молодые офицеры с ромбиками об обучении в военном университете Советского Союза.
Все встали, вежливо и с достоинством поклонились. Я им представился, а они - мне. Каждый назвал свою должность и имя, и мы обменялись рукопожатиями.
Один присутствующих представился как заместитель председателя военного суда, остальные – военные судьи. От прокурора мне было известно, что председатель суда находится на излечении в госпитале в связи с ранением при обстреле расположения корпуса.
Немного пообщались на тему, о том что мы вместе делаем общее дело – укрепление народной власти в борьбе с врагами. Мои новые знакомые их называли не душманами (врагами), как называли в военной прокуратуре, а моджахедами (повстанцами).
Так обозначилось классовое различие.
Я высказался в том духе, что у нас общие задачи – борьба с преступностью и укрепление правопорядка в войсках корпуса. Со мной вежливо согласились и мы, поблагодарив за дружественный прием, ушли по своим делам.
В прокуратуру уже доставили мое новое обмундирование.
Оно состояло из двух зимних комплектов – куртка, брюки и двух летних, таких же.
Зимние были пошиты из довольно грубого шинельного сукна. Один комплект – обычного серого цвета, а второй – из сукна лучшего качества зеленоватого цвета. Летняя форма представляла собой куртки и брюки такого же фасона, но из хлопчатобумажной ткани. Соответственно – защитного и зеленоватого цвета. Головные уборы – каскетки из того же материала. Обувь – берцы.
Я примерил мои новые наряды и они мне подошли. Заместитель прокурора - Мухаммад Зариф был толковым и исполнительным служакой, и подобрал все по размеру. Берцы также мне подошли.
Я для себя решил, что раз мы обслуживаем и «Царандой» - вооруженные формирования Министерства внутренних дел ДРА, и «Царенвали» - Вооруженные силы ДРА, то буду носить более качественное обмундирование для «Царандоя».
Так началась моя советническая служба уже в новом статусе. На следующий день на разводе в нашем советническом городке я уже занял свое место одетым по новой форме, вооруженный автоматом с двумя снаряженными рожками, соединенными изоляционной лентой для удобства и быстроты перезарядки в случае боя, а также двумя гранатами в разгрузке, и пистолетом в кобуре.
Служба пошла своим чередом. Я попал в период между выездами на боевые действия, и была возможность обстоятельно ознакомиться со статистикой, состоянием прокурорского надзора за законностью в частях, и уголовными делами, находившимися в производстве следователей.
Статистика была удручающей. Основную категорию преступлений составляло дезертирство. Получалось, что примерно треть личного состава срочной службы корпуса находилась в бегах. Судимых за дезертирство была часть, равная статистической погрешности.
Прокурор пояснил, что осуждены те, кого удалось задержать «по горячим следам», а массовое дезертирство объясняется насильственной мобилизацией и отсутствием мотивации к военной службе во время многолетней войны, когда близкие родственники оказывались по разные стороны. Единственным способом предупредить дезертирство является круглосуточный контроль за личным составом, который возложен на тот же личный состав. А поскольку народная власть контролирует только ограниченную часть территории провинции, то найти и задержать дезертира, после его побега, практически невозможно. Тем более, что душманы беглецов либо принимают в свой состав, где относительно много платят, либо обеспечивают средствами для следования к месту их жительства.
Единственный способ поддержания штатной численности войск – принудительная мобилизация, но результаты такого пополнения весьма неудовлетворительные.
В подтверждение прокурор мне предъявил акт недавней проверки качества такого призыва, из которого было видно, что в числе «призывников» был один с отсутствующей ступней, а другой был гермафродитом с преимуществом женских признаков, и, даже, носивший чадру.
Если с призывником без ступни было более-менее понятно как поступить. В крайнем случае использовать его для уборки помещений, то как быть с гермафродитом прокурору было неясно.
Кстати прокурор спросил у меня совета по этому поводу.
Я конечно отослал его к расписанию болезней, определяющих пригодность к военной службе, на что прокурор отреагировал глубоким вздохом.
Ознакомившись с помощью переводчика с материалами прокурорских проверок, я убедился что надзор за исполнением законов, как говорится – в целом, имеет место, но ограничивается только редкими наездами в расположение воинских частей, где проверяется качество питания личного состава и поддержание внутреннего порядка. Такие проверки, как надзор за дисциплинарной практикой, за сохранностью военного имущества и тому подобные не производятся, так как все обстоит, относительно, благополучно и без прокурорского надзора.
Среди прокурорских проверок по поступившим заявлениям я обнаружил весьма необычные.
Одна из них проводилась по жалобе офицера корпуса о том, что его жена не желает с ним жить, и ее результатом было направление ее, в соответствии с мусульманским правом, в «марастун». По разъяснению прокурора это исправительное учреждение для женщин, допустивших подобные нарушения.
Я высказал прокурору сомнение в правильности принятого решения и посоветовал вызвать женщину, чтобы узнать о возможном изменении ее мнения о семейных отношениях после пребывания в марастуне. Прокурор с таким советом уважительно согласился: «Бали, Мушавер - себ» («Да, господин советник»).
Я не стал устраивать дискуссии по этому поводу, следуя правилу о чужом монастыре.
Ознакомившись с этой частью прокурорской работы, я перешел к ознакомлению с состоянием следствия, а фактически возглавил ведение прокурорско-следственной работы в подведомственной мне военной прокуратуре.