Ходила за баранам. С Таней Астафьевой угнали на Кислый. А кормили тогда, видишь, Люба, давали сто грамм муки тока, стакан на девчонку. А как раз же война. Голодовали. Накопашь эти корешки, лебеду рвешь и варишь. А убегали эти японцы с Кокуя-то, там их много было. А Галя с Таней ушли домой, а мы с Катькой Болдиной остались там как со скотом.
Оне имям продукты день, два, три не дают, никаких сто грамм. И оне туда не идут, а мы с ней там вдвоем с этим скотом. Но че же, день всяко разно лазишь. Может выйти и нас убить и угнать скота. Переживали и боялись, и все на свете. И спички не было у нас, огонь был тухлый, погасило, варить не на чем. Эти корешки да че да накопашь.
Вот че мы пережили тогда, че же, пять дней прожили там. Сядем вечером на окошке с ей, сядем — то ли встанем утречком, то ли не встанем. Вот придут эти японцы! А оне почё бы вот так к нам пошли? Оне же, если пойдут, дак оне же куды-то пойдут дорогой. А мы боялись. Потом механик, он в сельпо хлеб молол. Спросили. Он: «А, слышал, вроде имям муки не дают, вот и не идут. Не знай, придут или нет».
Но пришли потом, дали эти сто грамм. Плакали, плакали. Дак, Люба, ить наги, босы. Скота выгонишь, куда они уйдут.