Перед войной на небе знамение было. Тятя-то с мамой в войну примерли, не могли выдержать горя-то, сыновей-то одного за одним убили. А мы остались сиротами, но и хлебнули мы горя-то. Я по маме-то все время уросила. Вот и предвиделась она мне! Я в это время коров пасла, а солнце-то уж надзакать. Гляжу — мама выходит и говорит: — Перестань, Лена, плакать, я и так уж в воде лежу. Я с тех пор не стала едак-то уросить. Все-то мы пережили и переели: и лебеду, и крапиву, и хлебны корешки копали. Младша-то сестренка опухала от голода. Всяко я их разно вырастила — вот всему и научилась: и шить, и вязать. Этим и зарабатывала после войны-то. Я и говорю: садите боле картошки, если в войну-то она бы была, мы бы не едак голодовали.
Перед войной на небе знамение было.
Тятя-то с мамой в войну примерли, не могли выдержать горя-то, сыновей-то одного за одним убили. А мы остались сиротами, но и хлебнули мы горя-то. Я по маме-то все время уросила. Вот и предвиделась она мне!
Я в это время коров пасла, а солнце-то уж надзакать. Гляжу — мама выходит и говорит:
— Перестань, Лена, плакать, я и так уж в воде лежу.
Я с тех пор не стала едак-то уросить.
Все-то мы пережили и переели: и лебеду, и крапиву, и хлебны корешки копали. Младша-то сестренка опухала от голода. Всяко я их разно вырастила — вот всему и научилась: и шить, и вязать. Этим и зарабатывала после войны-то.
Я и говорю: садите боле картошки, если в войну-то она бы была, мы бы не едак голодовали.