О, в войну-то мы много хватили горюшка. Утром-то чуть свет забрезжит, мы уж около коней. Руки мерзнут, ноги, одежонка-то худа; кой-как на силу запрягем коней-то, да и по сено. Один раз как-то мы приехали, а там волчища лежит. Да кто чем долбили. Далеко за сеном-то было ездить. Бывало, едешь обратно-то, и обутчёнки к ногам примерзнут. От че ноги-то не будут болеть?! Всё пережили: и голод, и холод. Матеря-то у нас не выдюжили, как похоронили сыновей одного за одним. У меня мама-то умерла в писят шесь лет, а тятя — в писят восем. Его на войну-то не взяли — он глухой был. Вот и остались мал мала меньше я постаре. Младша-то, Тоня, ей шесь лет было, опухала от голода, да так и слаба была, в тридцать шесь лет-то уже умерла, мамушка моя.
О, в войну-то мы много хватили горюшка. Утром-то чуть свет забрезжит, мы уж около коней. Руки мерзнут, ноги, одежонка-то худа; кой-как на силу запрягем коней-то, да и по сено. Один раз как-то мы приехали, а там волчища лежит. Да кто чем долбили.
Далеко за сеном-то было ездить. Бывало, едешь обратно-то, и обутчёнки к ногам примерзнут. От че ноги-то не будут болеть?! Всё пережили: и голод, и холод. Матеря-то у нас не выдюжили, как похоронили сыновей одного за одним.
У меня мама-то умерла в писят шесь лет, а тятя — в писят восем. Его на войну-то не взяли — он глухой был. Вот и остались мал мала меньше я постаре. Младша-то, Тоня, ей шесь лет было, опухала от голода, да так и слаба была, в тридцать шесь лет-то уже умерла, мамушка моя.