Я родилась в Черене. Повитуха какая-то роды принимала. Жили мы в Половой в землянке. Там крыльца-то не было. Я как бы выкатывалась из дверей, даже принапугалась. Да там все места-то рядом, где уж не помню, в Очуногде ли может. Там еще ничего не построили геологи, только начали искать. А папка в геологоразведке работал. В Солонечной там уже домишко был у нас. У геологов уж жены с ними жили. Дом такой длинный. Буровая была. Когда мне было год-полтора, я заболела дифтерией. Тогда много ребятишек умерло. У деда Капа у сестры Сары парнишка помер. Она сильно плакала. Дед Кап как начнет рассказывать, сразу плачет: «Мы уж тебе, доча, красно платтишко сшили, ты ить чуть не померла!». Мама качала меня, папка ей говорит: «Иди хоть поспи». И ей сон приснился, как я бегу под гору в красном платьишке. Но я выжила. Толи из Усть-Начина пенициллина укол привезли, толи еще что. Говорят, мне сливок кипятили и поили им.
Помню, вышла на улицу, а там банка из-под повидла три или пять литров. Я взяла и набрала ее полну брусники. Поднять не могу, даже живот заболел. Мне наверно года 3—4 было. Там еще, помню, в Солонечной же наверно, такая канава, а за ней на той стороне, стоит красна саранка. Така красива! Мне так охота было ее сорвать, но я не могла до нее добраться-то. Надо же было обойти, а я не догадалась. Вот бы плюхнулась-то в эту яму! Но я так ее и не сорвала.
Мама ездила на суд в Усть-Кару. Купила нам игрушки. В мешке привезла. Я первой схватила. Мне бабочка досталась. Такая бравая, яркая, на палочке. Ее за палку катишь, а она крыльями «Хлоп! Хлоп!» Гале досталась лягушка, к ней резинка, как давление мерить. В нее воздух попадет и она — прыг, прыг! Ну, а Нине, она же самая маленькая, ей утка досталась роговая. Я свою бабочку любила, так она мне нравилась. А, когда в Урюпино весной в 1958г наверно переезжали, я эту бабочку в Солонечной забыла. Так жалела. Просила потом папку: «Ты привези мне мою бабочку, она там лежит!». А он говорил: «Да ты чё, доча, она сгорела уж там от пожара». Но не поехал же бы он из-за бабочки, а мне так хотелось. До сих пор ее помню. Девчонки-то свои игрушки взяли. А я на радостях полетела, что куда-то из тьмы такой поедем, и про бабочку забыла. Ехали в кузове в машине, долго казалось. Я думала, что сейчас — вон туда на край земли на небо приедем.
Вечером в Урипино приехали, нас к каким-то поселили. А у них маленький ребенок. Я от ума отстала. Он лежит в зыбке. Она на очепе висела, на таком деревянном балке, ее качнешь — она так вниз. Я его качала, качала да уронила вместе с зыбкой, сама упала. Он ревет, я реву. Напугались все, но хоть не придавила. Толи на мягкое упал он, толи я еще сама-то ребенок, лёгонька. А утром уж мы в дом в такой пятистенный заехали. Посередке коридор. С одной стороны Боровины жили, а тут — мы.
Я выхожу утром из дома на улицу. А там стоит така чёрна девчонка. Грязна, смугла, одни глаза блестят. А в руках у нее черный-черный, как земля хлеб. А у меня — белый. Мама на пекарне работала у геологов. Вкусный хлеб пекла. Довольствие-то хорошее было. Но она и говорит: «Дай мне!». Я дала ей свой кусок. Он мне говорит: «На мой!». Вот мне понравился этот черный ржаной хлеб, а ей мой — белый. Мы потом всегда с ней потом менялись своими кусками. Я вот с детства хлеб люблю. Всегда с хлебом. Мы с ней познакомились. Это Галька Войцева. Они там жили. В колхозе работали родители, бедно жили. Она говорит: «Пойдем, я тебе покажу чё-то!». Показала косилку. Ой, я обрадовалась. Че же, не видела ничего. Да и мне нравилось всякие железяки крутить. Я залезла на сиденьку. А ей неинтересно, всё уже привычно. Говорит мне: «Пойдем, я тебе табак покажу. Вот здесь растет», а я ей не верю, говорю, что он же в пачке должен быть. А там каки-то зелены листочки, но она кого-то никого не объяснила. Говорит мне: «Пойдем, я тебе барана покажу». Я не видывала, что за баран, знать не знала. Пришли мы, там какой-то большой сарай, в шшель заглянули, а там — видно его хорошо: стоит такой огромный, кудрявый баран!!! Рога колечком загнуты! А чё он там взаперти сидел? Наверно будучий был. Я же маленька была, он мне огромным показался, а так поди баран как баран. Да я же не видела ничего, в лесу же до этого жили. Никакого там скота не держали.
Вот мы с этой Галькой и дружили, и дрались. Она-то драться умела, с пацанами росла, а я-то никого. Она меня тут же заборет, за волосы схватит, я никого с ней сделать не могу. Голодновата всегда, родители в колхозе работали, там никого же не платили. Ребятишек много. У нее мать уйдет на покос, оставит ее с Колькой, ли с Любкой сидеть. Кашу в печке в кружке оставит, она схватат хватачём. Съест у них. Они ревут, ись же охота. Недоедали. То она соберет у нас трусики, мы сами настирам навесим. Мама-то ее не любила. Ругалась. Вот как она мне уж в школе-то. Мы с ней опять разодрались. Я решила ее чернилами облить. Достала их из портфеля, поставила. Пока портфель закрывала, она схватила пузырек и облила меня всю. Лицо все, портфель, а главное — пальто. Лицо-то ладно. А за пальто-то наругают. Оно такое зеленое, каракулевое. Ново же. Но я иду реву навзрыд. А там геолог услыхал. «Че случилось?». Но они же знали, что мама нас ругала, она же жестоковата была. И поколочивала нас нередко сильно. Папка-то жалел. Говорил: «Не тронь девчонок!». Нас спрашивал: «Вы мне говорите. Она поди вас хлёшшет!», а мы не говорили. А то они потом ругались, мы боялись. Но они же геологи-то нас жалели, где и конфет купят, яблок коробку. Знали же всё. Вот он говорит: «Пошли!». Взял белый порошок, тогда еще никакого порошка не было. Всё оттер, и лицо этим порошком, и пальто. Ничё как и не было. Она так и не узнала.
С нетерпением жду, примеряю очередное платье. Скорее бы уже мама сшила! И вот, готово красивое, рукава фонариками, резиночки на талии, пышный подольчик. Светло-голубое поле и мелкие белые бабочки с темно-синими каемочками на краях крылышек. Лечу уже в этом великолепном платье, изображая бабочку! Порхаю в нём по сопкам. «Баба-коба, сядь на нёбо! Я тебя не буду бить, буду сахаром кормить!». По полянам, по сопкам лечу! Бегу ног не чую! Вылетаю на сопку, и там вдоль дороги гряды гор. Я перелетаю с одной сопки на вторую, спускаюсь вниз, бегу к реке. Тут начинается такая приятная прохлада, немного сыровато, сотни бабочек взлетают вверх. Пахнет рекой, свежестью, прохладой. Лечу дальше. Там у меня есть заветное место: два куста черемухи. Под этими кустами мы еще карандаши спрятали, когда я в пекарне копейки украла. Купила 4 пачки карандашей. Овчинников сразу меня сдал маме. Там нам всем белый карандаш понравился. Но пришлось всё вернуть. А че бы нам не купить эти карандаши. Папка-то нам покупал, пьяный не пьяный, купит и конфет, и колбасы сетку.
Залетаю на куст. Как всегда, цепляюсь этим новым платьем за ветки, кусты. И платье в нескольких местах порвала. Медленно и хмуро бреду обратно домой. Придерживаю руками лохмотья, пряча дыры от глаз. Всё, нет платья! Ругались же, мне стыдно. Папка говорит маме: «Но не ругай ты ее, но чё поделашь, раз она така. Она ить не ходит пешком!» Казалось, что лечу! Туфли привезли мне новые, зеленые. С ремешками. Я в них по деревне сразу проскочила. Везде слетала. Мне похвастаться, наверно, хотелось всем показать! И людям, и цветам, и птичкам. Везде в них пролетела, все ремешки оборвала. Всю подошву стоптала, все носки отбила. Папка говорит: «На ней как на огне горит, хоть железно сотрет». Костюм нам купили китайский фиолетовый. Мне штанишки, а Нинче кофту от него. Я надела штанишонки — и на катушку. На деревянных санках, с гвоздями, сучки на них поди. А эти штаны стоит зацепить — сразу дырка, всё расходится. А я на каток в них, не берегла. Вмель прирвала. Мать честна! Пришла домой, комочком их и — под постель. А ждут же уже, знают. Выпрашивала. Вот и осенью, бегу босиком: трава: Хыр! Хыр! Под ногами хрустит. Вот я там, в Урюпино-то летала, как бабочка!