Предисловие
Среди большой и разношёрстной толпы людей, жаждущих меня чему-то поучать*, преобладали всякие мутные личности, которые могли обучить меня разве что своим отрицательным личным примером. Из серии «никода не делай ххх, а не то как шарахнет ууу». Однако, это всё неправда и поклёп, что я никого и никогда не уважал. Есть крайне небольшое количество маститых старцев, у которых действительно было чему поучиться. И, невзирая на их некоторые недостатки (все мы люди), я этих своих учителей тогда уважал и сейчас уважаю. К примеру героя этого рассказа.
*«Поучайте лучше ваших паучат!»
Буратино
Иванов. Знакомство Пёстрая лента
В ту пору как раз происходило большое бурление и кипение чайников на плечах по случаю надвигающегося Миллениума.
А я нашёл себе луч света в тёмном и насквозь протухшем школьном царстве. И ходил в кружок юных энтомологов (о котором может быть когда-нибудь напишу подробнее).
Соответственно, постоянно имею общение со сложишимися\несложившимися\пытающимися сложиться академическими учёными. И ещё юннатами.
Отношения между проХфессионалами от науки и любителями, надо сказать, недалеко ушли со времён Фабра. Учёные со степенями были склонны считать натуралистов конченными лузерами, шарлатанами и «чёрной костью». А натуралисты и коллекционеры, не оставаясь в долгу, считали кабинетных учёных напыщенными пронафталиненными скептиками, не видящими дальше своего носа, халтуршиками, конъюнктурщиками и внебрачными порождениями таланта Амброзия Амбруазовича Выбегалло.*
*Как уже сложившийся натуралист — я и сейчас так считаю. С редкими исключениями, правда.
Однако среди ЛУЧШИХ представителей непримиримых конфессий считалось хорошим тоном всё-таки во имя храма НАУКИ иногда, скрипя сердцем, контактировать с представителями отвратительной конкурирующей группы.
А бессменный глава кружка — Алексей Константинович Загуляев, к лучшим представителям официальной науки, несомненно, относился. И, хотя и на дух не переносил Иванова лично, никак не препятствовал его деятельности в институте. Более того — совершенно не запрещал своим ученикам иметь с ним отношения.
Я бы сказал — беспрецедентное для науки здравомыслие!
Итак, мои старшие товарищи по ин-секте уже удостоились чести быть приглашенными в логовов квартиру Иванова. А мне это ещё только предстоит.
В наш кабинет на хорах музея (то есть прямо за последней коллекцией мух ЗИН РАН) Иванов предпочитал не заходить. Чтобы не вызывать у дражайшего Алексея Константиновича приступа остротерриториального поведения.
Когда он меня отловил на подходе и принудительно познакомил с собой, стало понятно — почему. Александр Иванович Иванов (имя не вымышленное) отличался холерическим темпераментом и остервенелым стилем общения, включающем львиное рычание и размахивание в воздухе здоровенными кулачищами.
Кто считает, что профессор Персиков, выдуманный Михаилом Булгаковым, это некоторая гипербола и настоящий работник науки так себя вести не будет... Профессор Иванов сожрал бы Персикова с потрохами! А Преображенским закусил! Никакой нежности, рафинированности и утончённости, только хард-кор, напоминающий скорее Джорджа Эдуарда Челленджера из «Затерянного мира», перепрошитого на советскую ментальность.
Надо сказать, он меня порядком напугал тогда. Всё-таки я мелкий был — лет 13-14.
Однако меня заверили — темперамент, он, у старика, конечно, огонь. Но бить не будет (если специально не провоцировать). И может очень много всего интересного рассказать про своих любимых чешуекрылых, нужно только чётко задавать вопросы. И не очень подставляться — дедусь по жизни тролль высочайшего уровня!
В гостях
Как выяснилось, жил коллекционер совсем недалеко от меня — на проспекте Космонавтов. Прохожу в комнату, где основное и преобладающее место занимало гинкго. Это такое эндемичное реликтовое хвойное растение, которое вроде бы давным-давно должно было вымереть, как и энтузиасты-шестидесятники. Но всё никак не вымирает.
А всю стену занимал огромный шкаф с выдвижными ящиками. А в них — тысячи мёртвых бабочек... Ну, кто не понял, тот и не поймёт.
Для тогдашнего меня это было что-то вроде деньгохранилища Скруджа МакДака.
И я уж точно хотел посмотреть эту сокровищницу! Главное, разговор начать нужным образом. Вот с этим у меня всегда получалась комедия нравов...
Сверля меня хищным взором, что твой ястреб-тетеревятник, профессор осведомился, с какой группой бабочек я желал бы ознакомиться прежде всего. Ответ «со всеми» явно не годился. Было очевидно — вопрос с подвохом (друзья, так их разэдак, про данную мулечку мне ничего не сказали). Лихорадочно думаю. Не думается, блин! Обречённо выдыхаю:
- Морфо!
- А, Ха-Ха-Ха! Угадал! (хохот был Мефистофельский) Морфо всегда первоклассники просят! А кто хоть чуть-чуть поумнее, второклассники, те птицекрылок желают. Эх! Личинки! Ну, лады, любуйся на своих Морфо — фигню попсовую...
И я смотрю ящик с огромными, просто фантастически яркими бабочками. В отличие от траченных временем экземпляров из ЗИНа эти почти не подвергались выцветанию и сияют, словно рекламный щит. По ходу выясняется — самые сногсшибательные бабочки достались Александру Ивановичу в обмен. Он довольно часто ездил в Приморский край и, помимо всего прочего, однажды изловил там двух самок усача реликтового (самый крупный жук фауны СССР, самец до 11 см, самка - мельче). Один питерский тип умело воспользовался ситуацией и, словно бы сомневаясь, предложил этих чудесных Морфо за довольно неказистого вида колючих жуков, вроде бы лепидоптерологу и не нужных. Это уже потом он узнал, какие гроши стоит на мировом рынке выращенная в инсектарии бабочка и какую стопку баксов — такой вот жук! Обманули его, короче.
Дальше смотрим и тех самых птицекрылок. Очень красивые. Но мне хорошо известные. Что же ещё назвать?
- Бражники!
Выясняется, что к бражникам Иванов тоже относится прохладно. Они относятся, по его личной классификации, к «кондовым бабочкам» - то есть позорят гордое имя бабочки своей нарочитой силой и грубостью. Помимо бражников, к таковым ещё относятся тонкопряды и древоточцы.* Потом были парусники. (Вот что мне стоило для начала спросить про аполлонов?). В этих аполлонах мы погрязли надолго. Коллекция Среднеазиатских видов была представлена широко. Был даже немного потёртый автократор** с Памира, которого вообще мало кто видел. Впрочем, поймал его не сам Иванов.
*Моя статья про древоточца:
**Кстати, первый (на то время - вообще единственный) найденный сто с лишним лет назад экземпляр аполлона-автократора был из отечественной коллекции украден и всплыл потом в Дрездене с перебитой этикеткой. Гляньте в сети, кому интересно.
Байка от Иванова про Среднюю Азию
Когда грянули 90-е, которые разве что зуммерам и маразматикам могут показаться чем-то позитивным, коллекционирование насекомых ещё не совсем заглохло, а торговля кто-во-что-горазд набирала обороты, какие-то не в меру ушлые ребята сообразили: Морфо с Птицекрылками на рынке пруд пруди и ими никого не удивишь. А вот всякая Красная книга из стран обвалившегося Железного занавеса — это ж Клондайк!
Мало у кого из зарубежных бабочкологов есть эти твари. Зато у них есть доллары...
И вот, ноги в руки и бегом на Памир. С большими сетками и коробками.
Наловили там целый гроб этих краснокнижных аполлонов — аполлонов с аполлониусами и ловить-то особо не надо, бабочки ядовитые, вялые и ленивые. Подходи и собирай. Нужно только знать — Где и Когда.
И вот наши Джентльмены Удачи возвращаются. Дорога назад, как это и бывает обычно в горах, только одна...
- А ну, Стоять, бояться!
Перед ними вырастает большая и вооружённая толпа. Главный интересуется, чем же это таким гости из Москвы занимались. Лукавит — он отлично знает, ЧЕМ. Просто это входило в его планы.
- Да мы, это, бабочек собирали. Самых обычных...
- Обычных, говоришь? Сейчас проверим. Пётр Петрович, ваш выход!
И тут выходит такой старичок (Старичок-то типичная сволочь, подумал Остап) и принимается выяснять, что же за бабочек наловили ухари... Ага, Красная книга!
В общем, обобрали их до нитки, бабочек и всё снаряжение тоже забрали, и попросили больше не приезжать. Ну, хоть не посадили в местную тюрьму за браконьерство — те и тому рады были...
А что же интересно самому Иванову?
Постепенно с высокого штиля парусников\кавалеров мы дошли до белянок. Среди этого плебисцита надо сказать тоже имеются бабочки, которых видел далеко не каждый натуралист. Как эндемичные для каких-то труднодостижимых горных далей, так и приуроченных к определённой природной среде. К примеру — жёлтушка торфяниковая (о ней я уже писал раньше)
Эта самая желтушка удостаивалась звания «большой понт» - высокая похвала в устах Александра Ивановича. Хотя, в интересах самой бабочки было в эту категорию не попадать.
С желтушек же мы перешли на шашечниц и перламутровок. Эти рыженькие бабочки на первый взгляд совершенно одинаковые (шашечницы примерно в два раза мельче перламутровок). Однако, присмотревшись как следует, можно было увидеть некоторые черты (напомнило: найди 7 отличий в картинке с Незнайкой) отличающие один вид от другого.
Ну, а если это всё помножить на два — так как довольно заметна разница между полами и добавить сильную индивидуальную изменчивость в пределах вида, то да! Чтобы безошибочно определять бабочку влёт нужен глаз-алмаз и чувство формы и пропорций художника-графика. Некоторые виды проблемы не вызывают (Лаодица, Пафия, Латония), других же нужно поймать или как следует сфотографировать (что куда сложнее) с нижней стороны крылышек. Основные определительные особенности крылись у них именно на исподе.
Прочие крупные булавоусые были Иванову несколько менее интересны. Хотя бы потому, что беспроблемно определялись до вида. Зато он был большим фанатом маленьких и очень красивых голубянок — можно сказать, наш северный ответ огромным пафосным Морфо. В частности, Иванов обнаружил у нас в Ленинградской области вид Голубянка Минима — очень мелкую голубянку даже среди этой группы маленьких бабочек. Бабочка Минима тёмная, невзрачная, со слабо заметными зелёными чешуйками.
То есть, если человек не двинутый на бабочках, то не обратит на неё внимания попросту никогда! Но и прошаренные лепидоптерологи видели её очень не часто. В отличие от маленькой чёрно-зелёной малинницы, которая у нас обычна.
Про его подход к таксономии чешуекрылых ещё напишу (во второй части).
А основной идеей (фишкой) Иванова был краеведческий подход. Непосвящённому могло бы показаться, что природа Питера, Москвы и ближайших окрестностей должна быть известна учёным досконально и просто от зубов отскакивать. И такой непосвящённый ошибся бы на все сто!
Так уж исторически сложилось, что наш, отечественный учёный старался поехать в ближнее (а лучше — дальнее!) зарубежье: Монголия, Вьетнам, Мозамбик, Антарктида... А если уж оставаться в пределах Империи, а позже — Союза, то предпочитались: Южный берег Крыма, Кавказ, Туркмения, горные системы Средней Азии, Курилы, южное Приморье.
Сам Иванов предпочитал как раз Уссурийский край и приграничье в районе озера Ханка.
Что же до Ленинградской области, то исследования фаунистики здесь провисали самым ПОЗОРным образом, так как занимались этим вопросом учёные разве что достигнув почтенного возраста и гуляя вокруг своей дачи. Данные безбожно устаревали, так как базировались на списках двух учёных (причём оба они были немцы) середины 19 века! Причём эти списки были полны неточностей и ошибок определения, а проверить оставшиеся коллекции (те, что пережили полтора века) было не так-то просто — они ведь под замком хранятся!
Были, разумеется, всякие пионеры-юннаты\любители природы\ коллекционеры — тьфу! Однако, наука страны рабочих и крестьян на босяцкую точку зрения по любому вопросу плевать хотела с тем же аристократическим снобизмом, что и имперская наука.
И наука «демократических» 90-х, хотя и в штанах с дырой, от этого треклятого снобизма и высокоплюйства отказываться не торопилась.
Вот с этим бардаком и боролся Иванов!
Во-первых он добился некоторых успехов в деле признания себя человеком от кабинетных учёных. Кто пробовал — тот оценит! Настырной породы мужик был!
Во-вторых он делал ставку на подростков и юннатов (уникальный случай), надеясь, что из них-то такие закосневшие самовлюблённые типы не вырастут. (К сожалению, практика показала обратное. Поселившийся в гнезде дракона станет драконом!)
И в-третьих: Александр Иванович не желал сил на просвещение широких масс народа. В частности — в вопросах краеведческой лепидоптерологии. Как он этим занимался и чего достиг — читайте во второй части.