Для чего люди стремятся в Антарктику. Что они хотят там увидеть, что узнать? Я имею ввиду тех, кто порой годами копит деньги, чтобы попасть на туристическое судно и своими глазами посмотреть — что же это такое Антарктида. Конечно есть и другие способы оказаться тут. Можно купить себе океанскую яхту и плыть куда хочешь. Можно пристроиться в экипаж такой яхты на рейс-два и тоже посетить шестой континент. Можно самостоятельно добраться до аргентинской Ушуайи, снять дешёвую комнатушку и попытаться устроиться работать на одно из туристических судов на рейс или на весь сезон. Вакансии иногда бывают. Так делает молодёжь, в поисках работы и приключений. Сложно попасть в Антарктиду тем, кто выбрал себе профессию, связанную с изучением полярных широт. Метеорологу из России, например. Всю жизнь можно промечтать, сидя в каком-нибудь гидрометцентре, писать письма наверх, а в Антарктиду так и не попасть, ни по работе, ни за деньги (зарплату метеоролога). «Я классный специалист, опытный, кандидатскую пишу, пошлите, с детских лет мечтаю… — теребит он инстанции», а там и без него полно таких же. Удача иногда улыбается тем, кто ближе к начальству. Тут дело случая. Попался, скажем, начальнику антарктической станции хороший автомеханик в автоцентре, а то и в гаражах, и вот он уже возится с ремонтом вездехода на станции Восток или Мирный. Не мечтал ни разу, а попал. Их всего-то у нас человек 200, кто зимует в Антарктиде на станциях или работает там в сезон.
Я и сам попал в Антарктический туризм совершенно случайно. Так уж жизнь сложилась. Ну повезло мне братцы, повезло.
Человек любопытен, ему хочется познать всё. Кто-то-то хочет увидеть древности — Пирамиды, Акрополь, Колизей, кто-то красотами природы увлечён — на каждом континенте есть что посмотреть, чему удивиться. Наверное, каждый из таких путешественников, побывав в разных местах планеты, подумывает: «А что там в Антарктиде? Столько о ней говорят, столько легенд, красота первозданной природы, край непуганых пингвинов и отважных полярников. Надо там побывать? — Надо!»
И в трудных 90-х, да и в 00-х русских туристов в Антарктиде не было, так, случайные люди, не по путёвкам. А сейчас появились, покупают туры на круизные суда, путешествуют, впечатлениями делятся в интернете.
А что нам сегодня предлагает туристический бизнес? Сколько всего людей может он доставить к Антарктиде? Давайте прикинем порядок. Допустим, что туристов обслуживают 100 круизных судов. Каждое берёт по 100 человек. Это 10 000 человек за один раз. Сезон длится 4 месяца, то есть 120 дней. Круизы по 10 дней. Итого за 12 круизов все 100 судов доставят к Антарктиде примерно 120 тысяч туристов. Это за год. Цифра конечно очень приблизительная, но порядок отражает.
Как вы думаете — это много или мало? По-моему, так совсем немного. Вот давайте, к примеру, возьмём богатеньких англосаксов. Уж пару-тройку миллионов, желающих побывать в Антарктиде наберётся. Вот вам лет на десять очередь. А японцы с корейцами, а наши, а КИТАЙЦЫ!!! У всех уже деньги имеются. Так что попасть в Антарктику удастся не каждому желающему из-за чисто технических проблем. Увеличивать бесконечно количество пассажирских судов нельзя. Там в Антарктиде, каждое из удобных для посещения мест эксплуатируется на полную катушку. С утра колонию пингвинов посещает одно судно, после обеда другое. 200 человек в день. 24 тысячи туристов за сезон.
Бедные пингвины. Толпы людей для них стали обыденностью. Ну чего хорошего они могут ждать от человека. Вот он ходит по их территории, кашляет, чихает, лезет сфоткаться, умилённо лыбится, а завтра возьмёт и выгонит из дома, еду отберёт, а то и съест как китов. Ну ладно, не завтра, потом, половину, если голову подключит. А если нет!
Надо отдать должное сегодняшнему антарктическому турбизнесу. Практически любой из предлагаемых маршрутов гарантирует что вы обязательно увидите айсберги, китов, разных тюленей и колонии пингвинов. Вас покатают на зодиаках и даже каяках, высадят погулять на берег. Вы наверняка посетите одну из научных станций, и сделаете на память штамп в паспорте. Вы получите массу впечатлений от необычных и незабываемых красот Антарктиды, чтобы не сомневаться, как вам повезло оказаться среди той горстки жителей планеты, которые увидели всё это живьём. А что остальные? Спасут ли наше любопытство новые технологии? Не знаю. Заменит ли живую природу виртуальная? Может быть. Увидеть, услышать, даже понюхать — это уже осуществимо. Вот потрогать пока не получится, впрочем, это и живьём, в натуре, туристам категорически запрещено.
…
Зато можно всё трогать на антарктических станциях. Пожать руку настоящему полярнику, выпить с ним чашечку кофе, а то и чего покрепче. Прикупить сувенирчик, того же пингвина, только плюшевого. В туалет сходить, наконец, оставить, так сказать, свой след на шестом континенте. И много что ещё. Вот об этом мне и хочется рассказать в этой главе, поделиться своими впечатлениями о посещении мест пребывания человека в Антарктиде.
А начну я, пожалуй, с самого неприглядного, что бросается в глаза попавшему в Антарктику туристу, рассчитывающему встретить тут девственную, нетронутую человеком природу. С того следа, который человек оставил после себя в Антарктике во времена безжалостного истребления её обитателей.
И по сей день, можно увидеть то там, то тут эти следы, хотя многие из них постепенно устраняются или маскируются под благопристойные музейчики. Взять к примеру большую китобойную базу Грютвикен на острове Южная Георгия.
Она у меня на глазах преобразилась из огромного заброшенного монстра, пожравшего тысячи и тысячи китов, во вполне себе приятное для глаз туриста пространство с церквушкой, парочкой китобойных судов и симпатичным домиком-музеем. Сегодня там ещё можно увидеть фотографии разделки китовых туш и другие деяния людей, напоминающие о бездумном истреблении живого ради денег. А завтра и они может быть и исчезнут, а туристам будут рассказывать о неких научных изысканиях в этих краях. А всех китов перебили Русские и Японцы. Как знать.
А ведь китобойных баз на острове было несколько:
Грютвикен. Построена норвежцами в 1904 году. Работала до 1964 года.
Лит-Харбор. Работала с 1909 по 1965 год.
Оушен-Харбор. Работала с 1909 по 1920 год.
Хусвик. Работала с 1910 по 1960 год.
Стромнесс. Действовала с 1912 по 1961 год.
Принс-Олав-Харбор. Работала с 1917 по 1934 год.
Одну из таких заброшенных баз — Стромнесс иногда показывают туристам, и то только потому, наверное, что она оказалась на пути знаменитого путешественника Шеклтона, когда он со своими двумя товарищами, спасая оставленный на острове Элефант экипаж, пересёк горный хребет и оказался на этой базе.
Руины скорее всего со временем уберут, а вот сами англичане с Южной Георгии уходить не собираются. Впрочем, как и с Фолклендов. Как они встрепенулись, когда Аргентина в 1982 году попыталась вернуть себе эти острова. Ведь тогда война началась именно с острова Южная Георгия.
Не буду вдаваться в дебри возникновения конфликта. Аргентине нужна была маленькая победоносная война, но они нарвались на «железную леди» Великобритании. В двух словах примерно так:
Сначала, в марте 1982 года, на необитаемом в то время острове Южная Георгия в заброшенном посёлке китобоев Грютвикен, как бы невзначай высадилось несколько десятков аргентинских рабочих, якобы для сбора металлолома. Уходя, они установили там Аргентинский флаг. Это вскоре заметили с проходившего мимо британского военного корабля. Провокация удалась. Англичане высадили на берег военных и убрали флаг. Но тут «внезапно» на базу десантировались аргентинские солдаты и с боем вернули флаг на место. Одновременно Аргентиной были захвачены и Фолклендские острова. Ну а дальше англичане, поддержанные американцами вернули всё себе, послав за 8 тысяч миль свои войска.
Я впервые попал на остров Южная Георгия в 1993 году, когда следы войны были ещё свежи. Туристов уже принимали, но кругом были таблички «Мины» и обширные огороженные территории, где ходить было строго запрещено. Особенно впечатлял простреленный в нескольких местах водовод, снабжавший пресной водой посёлок. Он замечательно фонтанировал и привлекал к себе любителей сняться на фоне экзотики. Не было тогда ещё музея. Были только разрушающиеся постройки завода, огромное количество металлолома, одряхлевшая церковь и парочка притопленных у берега китобойцев. Ну и конечно английские солдаты. Их домик-казарма был сооружён справа от завода. Там и флаг висел. В 00-х англичане наняли чилийцев, для приведения территории в приглядный для туризма вид.
Всё происходило на моих глазах. С каждым годом всё меньше оставалось корпусов и бараков, исчез металлолом, церковь отреставрировали, отстроили музей. В середине нулевых вытащили на берег полузатопленные китобойцы, привели их в надлежащий вид. По мне так смотреть стало особо нечего, разве что фотографии в музее, да некоторые экспонаты. Исчез монстр, тысячами поглощавший китов.
А ещё с острова исчезли олени. Да-да, северные олени, я не оговорился. Их завезли на остров норвежцы с известной целью — чтобы свежее мясо было под рукой. Люди с острова потом ушли, а олени остались и расплодились.
Я их застал и даже снял на видео. Ну очень пугливые, близко не подпускали. Ещё бы, в том месте на земле было полно стреляных гильз. В конце концов позже их всё же всех перестреляли, чтобы северяне не нарушали экологического баланса. Исчезла ещё одна туристическая заманиха — олени в Антарктике.
Ну что ж, это хорошо, что люди перестали массово истреблять китов, а то ведь некоторые из них чуть не исчезли совсем. Взять, к примеру, голубого, самого крупного. Ещё недавно учёные считали, что их осталось несколько сотен, и популяция вымирает. Кажется, ошиблись. А ведь это был основной объект китобойного промысла. Существовала даже единица измерения в синих китах: Один синий кит — это три горбатых, пять минки, и так далее.
У нас в СССР в пятидесятые годы китобойный промысел имел еще и идеологическое значение, поскольку профессия китобоя оказалась очень подходящей для создания романтического идеала времен социализма: сильный человек самоотверженно трудится в бурном далеком море на благо социалистической родины. Отсюда и шлягер Утёсова 56-го года со словами:
Махнешь рукой, уйдешь домой
И выйдешь замуж за Васю-диспетчера.
Мне ж бить китов у кромки льдов.
Рыбьим жиром детей обеспечивать.
Впрочем, человек не отказался совсем от добычи китов. Кроме коренных северных народов, которые не нарушая баланса съедают небольшое их количество, налицо ползучая эскалация китовой охоты, вызывающая возмущение природоохранных организаций. Рост добычи китов за последние годы — слишком очевидная тенденция, чтобы от нее можно было просто отмахнуться.
В Норвегии существует внутренний рынок для китового мяса. Кроме того, китобойный промысел норвежцев имеет определенное значение для национального самосознания: норвежцы всегда славились как китобойные капитаны и гарпунеры.
Японцы, несмотря на явную убыточность промысла, на это отвечают просто: чтобы сохранить отрасль — это стратегия продовольственной безопасности страны, снабжение которой продуктами питания более чем наполовину зависит от импорта.
В Антарктике, кроме ещё не убранных крупных береговых китобойных баз, коих только на Южной Георгии было шесть (есть ещё и другие, на острове Десепшен, например) существуют и просто места, где люди на берегу занимались разделкой китов. Таких мест много. Ведь раньше как было? Судёнышки у китобоев 19 века не большие, на борт кита не возьмёшь. Вот и вытаскивали туши на берег туда, где удобно для их разделки.
И сегодня в удобных бухтах Антарктики, там, куда возят туристов, ещё можно встретить кучи китовых костей, оставленных на пляжах, горы пустых бочек, брошенные лодки, и прочий хлам. Это потом в 20-м веке появились плавбазы — плавучие заводы с армадами китобойцев, и ненужные китовые кости полетели за борт. А до того у китов не брали даже мясо, только жир. Загадив один удобный берег, китобои перебирались на другой. И вот сегодня, почти везде, где бывают туристы, а это, как правило, удобные для высадки на берег места, можно увидеть китовые кости. Это как местный зловещий бренд. Со временем перестаёшь обращать на него внимание и задумываться откуда тут в колониях пингвинов, среди этих милых существ столько костей гигантских животных? Как будто, так и должно быть. Как будто киты сами выползали на берег, чтобы там помереть. А ведь многие, наверное, так и считают — те, кто «книжки не читают».
Наверное, того что я рассказал, хватит, чтобы представить картину действительности, касательно следов, оставленных китобоями. Скоро эти следы исчезнут. Вечные на земле только пирамиды. Я бы добавил к ним ещё человеческую глупость, но это так, чтобы вы улыбнулись.
…
Антарктические станции
С какой бы станции начать? С нашей, Беллинсгаузена, но я уже о ней рассказал. Многочисленные станции Чили и Аргентины не оставили у меня сколь-нибудь интересных впечатлений, а пересказывать Википедию не хочется.
Начну, пожалуй, с первой британской.
Порт-Локрой — Великобритания
Не развались Британская империя после Второй Мировой, прибрала бы она Антарктиду к себе, как пить дать. Но грозный лев поиздержался, воюя с трёхглавым драконом Беритоком (Берлин-Рим-Токио), которого он сам и породил, в надежде натравить на красного Медведя. Дракон, почувствовав свою силу, пожрал всех, кто был под боком, и покусился на самого Папочку-Льва, да так, что тому пришлось заводить дружбу с медведем, намекая на дальнее родство в пору, когда тот ещё не покраснел, а был вполне себе бурым. Сбросив накопленный в сытые времена жирок, одряхлевший и надорвавшийся Лев почувствовал, что его власти подошёл конец. В Джунглях появились новые вожаки, и покорные раньше зверюшки стали разбегаться кто к Орлу, кто к Медведю, повторяя где громко, а где шёпотом: «Жираф большой — ему видней». Дошло до того что и сам Лёва попросился под крыло своего приёмного сынка-Орла на правах 51-го родича.
Скажем спасибо дедушке Крылову и его предшественнику Эзопу, за то, что придумали этот язык, делающий скучное повествование более интересным. Однако, нельзя до бесконечности эксплуатировать любимых всеми нами меньших братьев, описывая человеческие деяния. Ведь иногда, чего греха таить, мы ведём себя куда как хуже зверей.
Итак, Великобритания после войны начала терять свои колонии, превращаясь постепенно в Мелкобританию. Содержать многочисленные Антарктические станции становилось всё труднее. Наконец настал момент, когда из нескольких десятков англичане оставили себе всего лишь одну постоянно работающую станцию и немного сезонных. Все остальные были просто брошены. Затем часть из них демонтировали, а станция Порт-Локрой была восстановлена как действующий музей.
Я застал то время, когда на станции кроме пингвинов никого не было. Много лет они были единственными её обитателями, успешно заселив окрестности вокруг станции, и саму станцию внутри. Входная дверь толи специально, толи от ветхости была открытой. Шагу невозможно сделать, — кругом гнёзда. Это было в 1993-м году. А в 1996-м, когда «Академик Иоффе» в очередной раз высадил тут своих туристов, на станции полным ходом шли восстановительные работы. Британцы решили устроить тут музей. Изнутри пингвинов конечно прогнали, а вокруг станции трогать не стали. Пусть туристы любуются, благо далеко ходить не надо.
Музей получился интересный. Тут можно увидеть всё, чем жили полярники, появившиеся в 1944 году в рамках операции «Табарин», для стратегического контроля важного пролива Дрейка, а потом, когда военная необходимость отпала, занимались наукой до 1964 г. На полочках лежат продукты питания того времени, разные консервы и деликатесы. Вот кухня, с печкой и посудой, вот лежаки и постельное бельё, одежда, снаряжение, словом, всё что необходимо, чем пользовались полярники, причём всё настоящее, не бутафорское. Всё можно хорошо рассмотреть, потрогать, проникнуться духом того времени. У туристов Порт-Локрой пользуется особой популярностью. И не только потому что тут музей.
Англичане есть англичане. Они устроили на станции почтовое отделение. Штат из четырёх человек обычно обрабатывает 70 000 почтовых отправлений, от 18 000 посетителей. И вот что ещё интересно, поступления от небольшого сувенирного магазина финансируют содержание этого места и других исторических мест и памятников в Антарктиде. Это общая так сказать информация, далеко не полная, потому что я не ставлю такой цели. Я просто делюсь своими впечатлениями. По мне так самое интересное на станции это патефон.
Каждый раз, когда я туда попадал, я просил завести его с удовольствием слушал, а иногда и снимал на камеру. Такой же патефон и большое количество пластинок были у меня в детстве. Я с удовольствием был «ди-джеем» на семейных праздниках, а все пластинки знал и пел наизусть. Ещё мне было приятно увидеть на барной полочке две пивные бутылки с записками внутри, я о них уже упоминал. Точно такая же есть у меня дома, только не распечатанная.
Пингвины на станции привыкли к людям. Тут всё вокруг в их гнёздах, под лестницей, под фундаментом, везде где можно. Их тропинки пересекаются с людскими дорожками и на перекрёстках люди уступают им дорогу.
А если отойти немного в сторону от музея, то тут можно увидеть всё те же китовые кости. У меня при виде такого всё время свербело из Пушкина: «О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями?». И я хорошо знал кто. Поблизости есть даже целый скелет кита, кем-то уложенный на земле, — эдакая страшилка для фотосессий.
Станция Арцстовский — Польша
Попал я туда впервые в 1993 году. С Польшей у русских пока ещё дружба. Калининградцы к соседям ездили без виз, они к нам тоже. По-польски я говорю и читаю без проблем. Словом, когда «Академике Иоффе» высадил туристов на станцию, я пошёл к полякам в гости как к друзьям. По случайному совпадению лидером экспедиции на нашем судне был тоже поляк, — Томас Холик. Жил он в Аргентине, но имел и польское гражданство. К тому же он когда-то зимовал на этой станции в составе польской команды, а в Аргентину эмигрировал позже. Его фото было в одной из рамок на стене. А попал он к нам на судно, потому что говорил по-английски, по-испански, а ещё и по-русски. Тогда все поляки худо-бедно говорили, так как в школе русский учили. Вот руководство турфирмы и отыскало русскоговорящего поляка с опытом работы в Антарктике, что бы на первых порах облегчить взаимопонимание с экипажем.
Сама станция небольшая, но довольно уютная. Понятно, что нас там встретили как родных. Пока туристы бродили по окрестностям мы с Томасом общались с польскими полярниками у стойки бара. И нам было о чём поболтать. Приятно вспомнить. Томас с увлечением рассказывал, как его чуть не арестовали на Фолклендах, когда мы туда зашли в начале сезона. Разведка у британцев на высоте. В Порт-Стенли уже знали, что на борту «Академика Иоффе» находится «вражеский шпион», и ему пришлось отсиживаться на судне без схода на берег.
А туристы тем временем познакомились с бытом польских полярников, а потом с тремя видами пингвинов, живущих по близости. Не знаю, что они думали, гуляя со своими фотокамерами среди китовых костей, иногда присаживаясь на особо крупный китовый позвонок как на пень.
Уже уходя со станции я заметил приютившуюся у скалы небольшую статую Божьей Матери, помещённую в защитный ящик со стеклом. Припорошенная снегом она вызывала какое-то грустное впечатление. Эко куда тебя занесло, — на самый край земли. Ради чего поляки-католики прихватили тебя с собой, спасительницу, защитницу, частичку своей культуры, сюда в Антарктиду. А, науку двигать, посильный так сказать вклад в общее дело. Ну да, конечно наука, не геополитика же. Хотя, если вспомнить старые добрые времена, была когда-то и Польша великой от моря до моря. Что-ж, защитница, береги ребят-полярников, они то по-любому герои для своего народа.
После этого сезона мне пришлось целый год просидеть на берегу. Это был тяжёлый год середины 90-х. Спасла меня машина. Я мотался на своём микроавтобусе в Польшу за товарами, перепродавая их в Калининграде, тем и жили. Ездить приходилось часто — два, а то и три раза в неделю. Часами простаивать на границе. Но я не об этом, всем вокруг было трудно.
Однажды зимой я возвращался по Польше домой. Была глубокая ночь, шёл снег, дорогу плохо видно. Впереди показался небольшой посёлок, всего одна лампа на столбе, но дорожный знак имелся и надо было переключиться на ближний свет фар. Я проигнорировал это обстоятельство, итак ничего не видно, но тут из-под фонаря выскочил полицейский и махнул палочкой. Моему изумлению не было предела. Как он тут оказался посреди ночи, зачем? Уговаривать, а тем более спорить с польскими полицейскими бесполезно. К русским у них предвзятое отношение, просто так не отпустят. Мы всегда с собой возили на этот случай бутылку водки или блок сигарет. Иногда и деньгами давали. Повод для моего наказания казался мне таким несущественным, а полицейский делал такой важный вид, что я не удержался и подколол его: «Чего это ты, командир, тут охраняешь, на морозе на снегу, как героический полярник со станции Арцстовский?» Парень вдруг улыбнулся, и ответил: «Так есть. У меня там брат на стации зимует»
— Правда? — оживился я. — А ты знаешь, что я совсем недавно там бывал, в Антарктиде, у вас на станции. Вот смотри. — Я достал паспорт и показал ему штамп польской станции. Наш разговор принял совсем другой, дружеский оборот. Он сказал, что тоже мечтает попасть на станцию. Я рассказал о том, что там видел, про ребят, про самогонку.
—Ты куда едешь, чем тебе помочь? — спросил он меня
— Мне бы поспать где, устал.
— Езжай за мной.
Он поехал вперёд и вскоре показал мне где можно переночевать. А я, а что я? Я всё равно отдал ему бутылку водки. Но это было от души, в знак благодарности за понимание, а не «откупные», как обычно.
Через год, снова оказавшись на польской станции, я рассказал ребятам эту историю, и мы даже попытались выяснить, кто этот самый брат у полицейского. Я знал только имя. Благо фото всех полярников висели в рамочках на стене. Но как-то не сложилось. А может и не брат это вовсе был у того парня на посту, а друг, а то и вообще — заветная мечта попасть в Антарктиду.
Продолжение следует.
Ссылка на предыдущий контент: