(отрывок из книги "Ангелы не живут в отелях")
20.00 по Москве
Он сидел в тишине. Очень тихо мелькал в телевизоре черно-белый Микки-Маус. Он прислушался – нет, не слышно. Телевизор сломался?
Он потыкал кнопки на пульте и засмеялся.
«Это ты сломался, старый балбес. Уши такой же расходный материал, как и все остальное…»
Он решил, что будет смотреть так, все равно писк довоенного мышонка начал раздражать его с годами.
В углу неярко теплился торшер. За окнами горела огнями Эйфелева башня. Ночной Париж выглядел так, будто сейчас вот-вот покажутся русские танки. Суматоха не иссякла на улицах ближе к ночи – наоборот, все эти крики и вспышки салютов стали еще интенсивнее.
Русские танки, надо же.
Он усмехнулся. И посмотрел на часы. Когда у нее наступит Рождество?
Он был бы рад всем имеющимся в мире русским танкам, если бы хоть один из них привез сюда ее…
Неведомую, непонятную, резкую на язык, невозможную… Далекую.
Ту, с которой у них давно установилась любимая фраза. Этой фразой завершался любой спор, любой скандал.
«Мы с тобой как пожилые супруги»
Это он придумал. Просто однажды в пылу спора, начавшегося, как обычно, из ничего, он остро почувствовал, что она вот тут сидит, рядом, и ворчит на него так, будто они старые-старые муж и жена, прожившие рядом пятьдесят лет, и сейчас по необходимости разъехавшиеся в разные санатории…
И с тех пор ему щемяще приятно, очень-очень сладко было думать о ней так. Он не один. У него есть она… Та, с которой он прожил всю жизнь.
И он внезапно отчетливо осознал, почему она стала частью его жизни именно сейчас. Потому что он стал очень много времени проводить один. В тишине. И услышал ее. Раньше не мог услышать… А она все это время была рядом.
И вот сейчас он остро скучал по ней, как будто она только что покинула дом и оставила его одного среди всего этого беспорядка.
Она только что вышла из комнаты. Тут еще витает аромат ее духов. Какие она предпочитает, интересно. Скорее всего, ей бы подошел «Ange et Démon», жаль, что их уже не выпускают…
Она прожила с ним много-много лет, и сейчас они далеко друг от друга, но расстояние кажется иллюзией, она всегда были и будут вместе, она любит его старые домашние штаны и майку со следами его любимой вареной свеклы, его пузо под этой майкой, и чипсы на нем, когда он сидит в кресле перед теликом…
Он стряхнул с живота желтые крошки, оглядевшись вокруг так, будто ждал, что вот сейчас она войдет сюда с полотенцем и сухими носками для него. И накричит на него за то, что он снова сидит в доме в кроссовках на резиновой подошве.
Однажды она наворчала на него за то, что он ест чипсы на ночь, а он испугался и спросил, нельзя ли ему доесть то, что уже упало в кровать, утром, когда он проснется.
Она засмеялась и ответила, что утром они будут уже невкусные, и что на таком расстоянии она, конечно же, не сможет помешать ему их съесть.
Он очень удивился. Как это – не сможет помешать? Последние пять лет он только и знал, что оглядывался вокруг, боясь, что она застанет его за каким-нибудь постыдным занятием…
Он знал, что она всегда присматривает за ним, даже когда ее нет рядом…
Два года назад она сказала ему: «Я же знаю, кто твои истинная жена. И ты это знаешь»
От изумления он не мог ответить ничего лучшего, чем «я тебя ненавижу».
Он снова оглядел спальню. Разобранную постель, тусклый торшер, люстру под потолком, телевизор, окно, в котором бесновался город. Эта огромная комната показалась ему невероятно пустой. Да, она только что вышла за дверь.
По потолку скользили сполохи огней, все вокруг жило и радовалось, а он…
В этой комнате остро не хватало ее. Какой-то разрыв пространства – он чувствовал, он знал, что она рядом, - но ее нет. Пусто, как в склепе…
А еще вчера они так славно ругались… Он был в восторге, а потом сказал:
«Как это получается – когда нам кто-то делает больно, мы вцепляемся друг в друга»
«Больше некому пожаловаться», - просто ответила она.
И он почувствовал ощутимый удар в сердце – мягкий, горячий удар счастливого понимания, что он не один.
Так было всегда. Они всегда жаловались друг другу на все-все. И находили друг в друге утешение.
Со стороны казалось, что они разговаривают сами с собой – но нет, вот уже почти сорок лет эти двое болтали в прямом эфире друг с другом так, будто находились в одной комнате. И неважно, сколько океанов и границ их разделяло.
Ему всегда это нравилось.
Даже тогда, когда ее голос исчез на тридцать лет, он продолжал разговаривать с ней…
И вот теперь почему-то она здесь, но ее нет. Разрыв пространства. Она должна, должна быть здесь.
Ну вот, решил погрустить перед теликом. «Погрустить» было его любимым словечком, обозначающим буквально все. Что-то мелькнуло сбоку в пустой комнате, и ему показалось, что смятое одеяло на кровати пошевелилось.
Тишина и пустота навалились со всех сторон, придвинулись из темных углов, и, как в детстве, он решил побежать к людям.
Кряхтя, он поднялся и пошел одеваться. Прогуляется по Лафайет, посмотрит на людей, пытающихся успеть накупить подарков…
23.45 по Москве
Он вбежал в гостиную, снова забыв расшнуровать кроссовки.
И остановился, как вкопанный.
Ее по-прежнему не было.
Он плюхнулся на диван и рассмеялся. Вот дурень, ты мог отправить ей поздравление откуда угодно, хоть с улицы, но почему же ты решил, что это надо сделать именно здесь?
- Потому что здесь мы одни, - тихо и уверенно сказал он в темноту.
00.00 по Москве
Я подбросила в камин очередное полено и сняла брезентовые варежки. По телику шел «Карнавал», на плите булькал куриный бульон – мой Рождественский ужин. В холодильнике охлаждалась бутылочка домашнего вина собственного приготовления.
Звякнул телефон.
«Merry Christmas»
Я усмехнулась. По легенде, он должен был сейчас собираться сесть за праздничный стол или принимать подарки, но нет, не выдержал собственный камуфляж…
В прошлом году он изображал веселье более реалистично, хотя тогда ему было хуже, чем сейчас.
Тогда было плохо, а сейчас я чувствовала, что он счастлив. Грустит, да, но по-прежнему светлой грустью.
Как будто прощается с прошлым.
И я внезапно поняла, почему разглядывание его фотографий, сделанных на телефон прежней «невесты», больше не доставляют мне негативных эмоций.
Это прошло. Прошло в первую очередь у него. Сейчас, а не когда он решил оставаться по гроб жизни один. Он принял это в свое сердце только сейчас.
Потому что у него есть я…
Я рассматриваю эти фото – его нервные пальцы, теребящие шнуровку дивана (мадемуазель снимала на телефон, как он дает интервью), чистые носки с эмблемой какого-то клуба, растянутые рукава джемпера под курткой… Да, она следила за ним, вон он даже причесан.
Я смотрю на него как на мужа, который задержался в командировке. И скоро я сама буду заставлять его переодевать носки и причесываться. Надо же, у меня появился новый взгляд, взгляд хозяйки – хозяйки его быта, его одежды, его косметики и расчесок. Я разглядываю фото, где он запечатлен счастливым рядом с другой женщиной, с огромным удовольствием и умилением, потому что скоро, очень скоро, я сама окажусь на этом месте… Но прогнать меня он не сможет.
Из размышлений меня выдернул звонок.
«Как ты, как собаки? Я сегодня ел суп со шпинатом днем, а на ужин индейку»
Где ж ты ее выдрал-то, индейку, сидя в своей норе… Хотя, может быть, соизволил спуститься в ресторан, как он говорит – «посмотреть на людей».
Когда он перечисляет свое дневное меню, у меня создается отчетливое впечатление, что он питается детскими пюрешками.
«А мне подарили Рождественский кактус»
Он выслал мне фото из интернета. Обычно я встречала Декабриста цветущим, и в бутонах его не сразу опознала.
«Ты еще не слышала о таком цветке?» - радовался он.
«В России это цветет на каждом подоконнике», - улыбнулась я. – «Мы называем это Декабрист»
«Звучит как «troublemaker», - продолжал веселиться он, а я разглядывала скачанное из интернета фото цветка, который ему только что подарили.
Глупый ты мой мишка…
«Вот подарки, вот торт со свечками…» Мой упрямый Иа так отчаянно не хочет признаваться, что он сидит в своей берлоге, как брюква в грядке, совершенно один.
На днях у моей подруги зацвел такой вот декабрист, и он увидел в Инстаграме, как я восхитилась этим цветком. И решил показать мне такой же, чтобы я получила удовольствие. Хотел показать свою причастность к моей жизни…
А у меня сладко сжалось сердце от этой трогательной попытки порадовать меня.
02.02 по Москве.
Айфон на кресле засветился экраном, и он вытер о штаны жирные пальцы, чтобы взять его.
Лука всегда поздравляет с Рождеством именно в это время, минута в минуту. Милый парень, хоть и балбес. Что ему стоило объяснить ей позавчера, что «срочные обязательства перед Рождеством» не относятся к бизнесу, и что она не стоит на сто ступенек ниже, чем все шлюхи его агентства. Что он не унизил ее отказом от обещанного видеорандеву, а просто оказался в заложниках у большой итальянской семьи.
Она плакала целые сутки, и он ничего не мог сделать, только выслушать ее горькие слова о том, что она не нужна, да еще и получить по носу лопатой, когда он попытался ее утешить.
«Жалость унижает», - сказала она в тот вечер. – «Я рассталась со многими близкими мне людьми, которые только и умели, что сострадать на словах»…
Он так разозлился, что впервые в жизни пошел против правил и пнул своего агента. Лука прислал ей голосовое через полчаса, где сердечно поблагодарил за то, что она на связи, и в красках рассказал про кучу гостей, которых он должен был отконвоировать в семейное гнездо далеко от Милана…
Я разлила в рюмки вино и сунула одну в руку мамы, сидящей на кресле в трех пальто и с ненавистью наблюдавшей за перипетиями жизни героев драмы «Тяжелый песок». Она удивленно посмотрела на меня.
- У всех Рождество, - тихо сказала я.
Она обернулась и увидела гирлянду.
- А… Холодное. Возьми рюмку.
Странно, что он не шумит по поводу того, что у него там наступил праздник. Я взяла телефон.
«С Рождеством, дорогой»
«По телевизору ничего интересного», - пожаловался он.
«Как это? В Рождество?»
«??»
«Ну Рождество же! Разве у тебя там нет интересных передач?»
Рождество… Семейный праздник. Вот и Лука, и Мишель сейчас сидят за праздничными столами в кругу своих семей, а он… Он больше не любит шумных сборищ. Он только сейчас понял, почему.
Он до слез завидует всем этим людям.
Сейчас он еще немного посидит и ляжет спать. Как старик.
И зачем он спрашивал ее, не справляет ли ее дочь праздники со своим отцом? Да, ему казалось ненормальным, что тот «злой и безответственный человек» не хочет встречать праздники со своим ребенком, но… Как хорошо, что она не ответила ему вопросом про его собственную дочь…
«Она предпочла бы провести праздники с тобой», - ответила она просто.
Пока он размышлял, она молчала. Писк телевизора и звуки петард уносили его далеко отсюда, туда, где она – он это знал, - тоже сидит сейчас одна.
Остро захотелось накрыться одеялом с головой и мечтать о встрече с ней, которую он так старательно отодвигал из страха, что опять ошибся.
«Ты устала?»
Я пропустила этот вопрос и увидела только «Прости, я должен идти спать».
«Разве ты не празднуешь Рождество?» - удивилась я.
Бедный мой старый мишка. Глупый, глупый ребенок. Он больше не хочет изображать видимость того, что «подарки, торт, танцы, тру-ля-ля»… Значит, ему плохо.
«Я смотрю телевизор» - ответил он. – «Спокойной ночи, дорогая, и сладких тебе снов».
В этих простых словах заключалось все отчаяние, грусть и одиночество несчастного старика. Нет, он был нужен, и любой из его друзей с радостью усадил бы его за праздничный стол… Но он не мог теперь видеть чужое счастье.
Наконец-то тебе больно, милый.
Рождение новой Души – это чрезвычайно болезненный процесс, но я с тобой.
С Именинами тебя, мое счастье.